Читаем Пенсия для киллера полностью

Чтобы быть во всеоружии, оперативница без труда выяснила имя молодого доктора, который оказал ей помощь в то утро. Она также узнала, где работают его родители. Молодого доктора звали Кан. Кан и Чан. Чан и Кан. Когда Когти в неурочный час ворвалась в клинику, медсестра накануне вечером успела заменить именную табличку на двери кабинета, но раненая потеряла слишком много крови и была на грани обморока, поэтому не заметила небольшую разницу в именах.

Неважно, что было тому причиной, но Когти совершила серьезную ошибку и чуть не спалилась. Ну да, она не раскрыла, чем занимается, и не назвала агентство, но род ее занятий был очевиден. Если бы ее спаситель не предпочел закрыть на это глаза, оперативница оказалась бы в рискованной ситуации: агентству обязательно стало бы все известно, реши доктор Кан поступить ответственно и сообщить об инциденте в кабинете номер три в то утро, причем Когти совсем не была уверена в том, что молодой доктор не проболтается. Она любила свою работу, и ей совсем не улыбалось закончить карьеру с позором.

Конечно, не очень корректно говорить о любви к подобной работе. Но и не совсем правильно определять это чувство как одержимость физической стороной дела, или привычку основательницы агентства, или уверенность в том, что только она знает, как надо работать. Другими словами, Когти была связана с этой профессией неразрывно, словно пуповиной. Пуповиной, которая только что давала питание, но внезапно разорвалась, обвилась вокруг шеи и начала душить насмерть.

Женщина за прилавком достала коробку с сочнейшими на вид белыми персиками.

— Говорю вам, это чистый нектар. Сами тают во рту!

В коробке лежала дюжина персиков.

— Это слишком много. Мне нужно всего четыре, — покачала головой Когти.

На самом деле ей хватило бы и двух: один она съест сама, а второй отдаст Гире. Но какой торговец захочет продавать пару персиков? Ладно, они с собакой съедят по две штуки.

— Всего четыре? Какая же у вас семья? Фрукты пролежат дольше, чем вы думаете. Так что вам не придется торопиться их есть. — Продолжая говорить, продавщица положила в полиэтиленовый пакет четыре персика и, прежде чем протянуть его покупательнице, добавила еще один. Ее движения были плавными и естественными.

Когти выбрала чистые купюры, чтобы расплатиться, и, забирая пакет, вгляделась в лицо пожилой продавщицы и ее дрожащие тусклые ресницы. Беспрерывный тремор век свидетельствовал о хронической усталости или недостатке минеральных веществ. Несмотря на прохладу в необогреваемом ларьке, женщина вся взмокла, и Когти поняла, что та нездорова.

Это напомнило ей о вселенской материнской жертвенности. Матери отдавали все, что у них было, ради образования и процветания детей, не заботясь о себе, обходясь болеутоляющими, и так до тех пор, пока им ничем уже нельзя было помочь. Похоже, сын этой женщины не добился успеха, который прочили ему родители, не стал профессором в университетской больнице и не открыл собственную практику.

В любом случае теперь такая щедрость встречалась нечасто: во время рецессии и разгрома традиционных рынков редкий торговец положит в пакет лишний персик, тем более что Когти купила не восемь и не шесть, а всего лишь четыре штуки. Доктор Канн, с виду безразличный, должно быть, пошел в свою мать, если оказал пациентке помощь, не входившую в его компетенцию, да еще и купил ей новую одежду.

Как раз в этот момент подъехал владелец ларька. Он остановил свой велосипед, едва удержавшись на ногах и задев при этом сумку покупательницы.

— Ох, простите, пожалуйста.

Супруга накинулась на него:

— Я же говорила тебе, не надо ездить на велосипеде, если не можешь удержать равновесие. Ты представляешь, что будет, если ты испортишь женскую сумочку? Она может стоить несколько миллионов вон, неуклюжий ты старик.

— Думаешь, я специально это сделал?

Пока супруги препирались, Когти размышляла, стоит ли признаться, что ее сумочка — всего лишь подделка стоимостью двадцать пять тысяч вон. Но тут она увидела, как пожилой мужчина снимает с багажника велосипеда маленькую девочку с желтым рюкзачком за плечами, на котором были написаны название и телефон ее садика.

— Бабушка! — закричала девочка, устремляясь к прилавку. — Дедуля и правда ужасно водит велосипед. Не хочу больше с ним ездить.

— Хэни, я не то имела в виду, — успокоила ее бабушка. — Ведь другого выхода нет: пешком не дойти. Так что придется ездить с дедушкой, хоть и страшновато, ладно?

— Я поеду в папиной машине!

— Папа занят, ты же знаешь. Сегодня он работает в одной клинике, а завтра — в другой…