Бетти посмотрела мне прямо в глаза. Уму непостижимо, как она очутилась под одной крышей с моим братом.

— В кабинет его можно заглянуть?

— Загляни.

Я так и сделал. Обыкновенная комната: диван-кровать, чертежный кульман, рядом с ним, у стены, — ружье, «Краг-Йёргенсен». Над диваном — картина, которая когда-то висела в Йёрстаде, в комнате бабушки. Она привезла ее из Нарвика, когда вместе с мамой перебралась сюда, на юг. На картине был изображен Христос: он стоял, оберегая двух малышей, склонившихся над ручьем. Вот перед этой-то картиной Хуго и молился о защите.

Я вернулся к Бетти.

— Нашел что-нибудь? — спросила она.

Я сказал, что особо и искать не пришлось.

— Что думаешь делать?

— Мое дело крестьянское. А ты что будешь делать?

Она ответила не сразу.

— В Йёрстад я не поеду. Терпеть не могу твою мамашу и нахалку сестру, не выношу твоего недоумка братца. Ты мне нравишься, но тебя там не будет. Я останусь тут. Желаю удачи! — Она встала, взяла книгу, закрыла конфеты крышкой и вышла из комнаты.

Я сидел, глядя на зыбкий огонек стеариновой свечки. Ну что ж, соберу вещи, пойду в паб, заночую там, а утром двину в Йёрстад.

Стейн Уве Санн

Я сказал им, что надо доверять друг другу. Тридцать пять лет вместе прожили, пора бы уж не сходить с ума от ревности и не внушать себе всякие ужасы. У него толстая нижняя губа, мокрая от слюны и вся в бурых табачных пятнах, а над глазом рана, которую следовало бы зашить. Но такой народ по врачам не ходит. У нее жидкие седые волосы, хитрые глазки, дряблые мешки в подглазьях.

— Я просто почту отнес, и всё. Адрес там перепутали, — сказал он.

— Ничего подобного. Шашни у тебя с ней, мерзавец ты этакий! — крикнула она и треснула его кулаком.

Опять они за свое. Я взял мужика за плечи, силком посадил на стул. Дрожа от страха, он просипел:

— Скажи ты ей, что нельзя драться-то.

— За две недели я уже третий раз приезжаю. Вам надо найти способ жить в мире, без мордобоя, не швыряя друг в дружку утюги да аквариумы. В противном случае я буду вынужден прислать социального работника, он вам тут новый порядок наведет.

— Нам новый порядок ни к чему! — взвизгнула жена.

— Да неужели?

Я сел, посмотрел на них. Толку не будет, что бы я ни говорил и ни делал. Тупо выслушают мои нравоучения, а едва я выйду за дверь, опять примутся за старое. Ревность не имеет возрастного ценза. Однажды мне пришлось разбираться с девяностолетним Ромео, который, прячась в кустах, подглядывал в окошко за своей семнадцатилетней избранницей. Я не возьмусь утверждать, что любовь тут ни при чем. А что это противно и смешно, роли не играет. Я покосился на стену. Хозяйка повесила там свою вышивку — образцом ей послужила картина «Читающий мужчина». Вышито плохо, вкривь и вкось, сразу и не поймешь, что это такое.

Я все сидел, глядел на вышивку и чувствовал, что больше не могу. Не хочу ни уговаривать их, ни грозить, ни упрашивать. Пускай дерутся, пускай убивают друг друга. Я встал.

— Ладно. Как хотите, так и живите.

Они переглянулись и опять уставились на меня.

— Будьте здоровы! — сказал я.

— Погоди маленько, — растерянно пробормотала хозяйка.

Я открыл дверь.

— Выходит, ты не… — нерешительно начала она, замолчала и махнула рукой.

— Можете поубивать друг друга. Вам ведь этого хочется, — сказал я, вышел на улицу, сел в машину. Мне и самому не раз этого хотелось. Взгляд скользнул по складной сушилке для белья, которая со скрипом поворачивалась на ветру. Они жили на горе, в дачном поселке. Жили много лет, в одном и том же домишке. Все-таки что-то со мной неладно: ни до чего мне нет дела, вон еще и разрешил им поубивать друг друга, — это меня тревожило, не давало сосредоточиться. Причем уже не первый раз за последнее время.

Они глядели в окно. Наверняка решили, что я припас для них кое-что похуже нового порядка от социального ведомства. И вдруг до меня дошло: они же до смерти боятся, как бы я не разлучил их насовсем. Страшней беды не придумаешь. На кого им орать, на кого кидаться с кулаками, если я отправлю их в разные места?