Читаем Пасть полностью

Пару-тройку раз на ходу пшикнул за спину из перцового баллончика «Шок», хотя и не знал, насколько долго продержится эта химия, — потом, выйдя из опасной зоны, можно будет не торопясь присыпать след заботливо приготовленной смесью табака и молотого перца.

Русло круто забрало влево, даже днём из обречённого дома его уже не было бы видно, Олег замедлил шаг — тикавший где-то глубоко внутри таймер спешил, в голове металась паническая мысль, что прошло больше минуты, что всё рухнуло, что кому-то в доме приспичило по малой нужде и он увидел предательский огонёк — и тут за спиной полыхнуло, заставив остановиться и оглянуться.

Он сдирал с рук перчатки, тонкий латекс полз рваными клочьями, а там, наверху, быстро росла огромная красная опухоль — самого пламени он сначала не видел, мешал изгиб берегового склона, но красный отблеск становился всё ярче, огонь поднялся выше по стенам, и показались первые жёлтые языки…

Донёсся истошный вопль, пронзительный (женский?), ему откликнулись другие крики и рванувшийся волной по посёлку истеричный собачий лай; от жара в «шестёрке» что-то замкнуло и полыхающая антилопа-гну испустила сиреной вопль агонии — быстро замолкнувший…

Что, не нравится?.. ничего, заживо не сгорите, выходы я не поливал… но имущество тю-тю… ладно, денька через три посмотрим, что подать вам на погорелое…

Олег двинулся дальше — дело сделано, но операция «Вервольф» продолжается, следующий этап — красиво и чисто уйти. Был у него такой бзик — любил тщательно планировать всё, от коммерческих сделок до ремонта в квартире — и именовать операциями с красивыми нерусскими названиями…

О том, что погибшие при пожарах чаще задыхаются в дыму, чем сгорают, — Олег не думал.

И о том, смогут ли пробраться в пылающем доме — спросонья, среди криков, дыма и паники к пока не вспыхнувшему выходу, — не думал.

Что в гигантском костре горит его прошлое, его детство — тоже не думал.

Олег думал, что надо не забыть, не пропустить нужный момент — вовремя спрятать ружьё и снять бахилы, приняв обычный мирный вид.

План состоит из таких вот деталей.

И каждая важна.

Он продумал всё.

Это была финальная точка в агонии старого дома — умирать он начал давно, високосным летом, оставшимся в памяти Московской олимпиадой и смертью Высоцкого.

Олег много лет спустя понял, что это было последнее счастливое лето в Александровской, последнее лето детства… Случались и позже там хорошие деньки, но всё равно чего-то не хватало: может, семейных летних обедов на улице, под старой, ныне спиленной грушей — на молодую, с нежной кожицей, отварную картошку, час назад выкопанную, сыплется порезанная зелень с одуряюще-божественным запахом, дядька под слегка укоризненными взглядами жены и её сестёр достаёт литровую бутылку с розливным пивом, жестикулирует надетой на вилку картофелиной, рассказывает что-то невероятно смешное с абсолютно серьёзной миной — а вокруг буйство летних красок и запахов, а внутри ощущение уюта и спокойствия, ощущение, что так будет всегда…

Да нет, обедали они летом на улице и после, значит, не в этом дело… А может, не хватало Олегу постоянного, ставшего привычным, деловитого жужжания пчёл. На шестом десятке дядька вдруг решил заняться пчеловодством, сначала неудачно, пчёлы дохли. Взял в напарники опытного пчеловода, дело пошло на лад — в первое лето все ходили безбожно покусанными, но притерпелись к пчёлам, а пчёлы к ним, ульи стали привычной деталью пейзажа и привычными стали вечерние чаепития со свежим ароматным мёдом…

…Дядька умер тем же летом — уехал в Москву в командировку, был здоров и полон планов — а вернулся в запаянном гробу с маленьким стеклянным окошечком. И оказалось, что именно он, муж старшей из сестёр — немного смешной мужик с вечно растрёпанными белыми кудрями, рано и полностью поседевшими, — и был главной пружиной, на которой держалось в доме всё. И без которой всё медленно начало разрушаться и приходить в упадок.

Дому не хватало мужской руки — Олег по малолетству был не в счёт, а его отец, которого усиленно приглашали взять в свои руки осиротевшее совместное хозяйство, приехал осенью того же года, имел долгий вечерний разговор на кухне с женой и её сёстрами (Олег был бесцеремонно отправлен наверх, в комнату, считавшуюся «его»), переночевал, утром уехал с каменно-мрачным лицом — и с тех пор появлялся в Александровской считанные разы до самой своей смерти, получил несчастные шесть соток в полутора сотнях вёрст от Питера, упорно строил своё хозяйство, куда тёткам Олега хода не было…

Две другие сестры замуж так и не сходили, может быть, во многом из-за кое-каких неприглядных свойств характера — и дом-корабль с четырьмя грызущимися у штурвала капитаншами медленно шёл ко дну…

Олег ушёл достаточно далеко от пожарища — там зарево размазалось огромным пятном в тёмном, затянутом тучами небе, крики не смолкали, но пожарных сирен он пока не слышал, да и не помогут пожарные…