Читаем Пасть полностью

Истошный перебрех не смолкал, если кто из хозяев не спит (хоть все огни вроде и погашены) — вполне может выглянуть.

Он сжался в плотный комок, низко присев на корточки и перекинув рюкзак из-за спины вперёд. Надо было решать, и решать немедленно, план расписан по минутам, какой-то люфт времени тоже запланирован, но сидеть час под кустом, выжидая, пока замолкнет вся эта псарня, нельзя никак.

Олег умом это прекрасно понимал и всё равно медлил, мысли метались, как потревоженные рыбки в аквариуме. Вскочить и побежать, нырнуть в темноту, куда не достают слабые отсветы последнего на Вишнёвой фонаря? Или подождать немного, пусть тот, кого заинтересовала пёсья брехня, выглянет на улицу и спокойно вернётся в кровать, ничего подозрительного не обнаружив?

А если встанут и подойдут к окну не сразу, а когда не дающий заснуть лай успеет надоесть?

Сердце колотилось. По спине, несмотря на холод осенней ночи, пробежала липкая струйка пота. Во рту, под языком — металлический вкус страха…

Наконец он решился, опустил края чёрной шапочки, тут же превратившейся в обтягивающий чёрный капюшон с прорезями для глаз. Пригнулся и не бегом, быстрым шагом двинулся совсем не туда, куда шёл до начала ночного собачьего концерта.

Торопливо, по-прежнему держа рюкзак спереди, спустился вниз, к берегу речки. Кузьминка здесь, в посёлке, речкой была по названию на карте, а на деле — ручей ручьём. Едва сочилась на дне глубокого, стиснутого с двух сторон домами и участками оврага — можно перейти, не замочив ног. Что он и сделал.

С другой стороны овраг был шире и выше, домов наверху даже и не видно, одни заборы, отсветы дальних фонарей не долетали.

Но пройти этим берегом та ещё проблема — весь зарос какими-то высокими, в рост человека, растениями с могучими зонтиками-соцветиями. Если двинуться сквозь частокол толстых, но ломких трубчатых стеблей — треск и хруст будут слышны аж на Пограничной…

Адреналин кипел в крови, подстёгивал рвануть напролом, не разбирая дороги, от опасного места — места, где могли увидеть, запомнить, опознать…

Он подавил этот порыв, постоял, выравнивая дыхание, вспомнил про шапочку-чеченку. С натугой стащил с головы, аккуратно (хотя руки подрагивали) закатал края, превратив в безобидный на вид головной убор.

Чеченка была мала, безбожно давила и неприятно липла к разгорячённому, потному лицу…

…Шапочку он купил на рынке, в Автово. Купил быстро, на ходу, чтобы не запомнили… Мерить, понятно, не стал — и мучился, просчитавшись с размером.

Глаза помаленьку пригляделись к темноте, мандраж поутих, и он медленно, осторожно отводя толстые стебли в сторону, двинулся вперёд.

Повезло: показался просвет в зарослях — тропка спускалась вниз, к самому урезу воды, и тянулась вдоль береговой излучины.

Шагать здесь было одно удовольствие — густые ольховые заросли отделяли натоптанную тропинку от домов. Их обитатели могли поголовно страдать бессонницей и коротать время у окошек — заметить мелькающий в редких просветах ночной камуфляж Олега было нереально.

Помеха пришла с другой стороны — неожиданно и почти мгновенно кишечник скрутило жесточайшими спазмами.

Ну, это-то он сумел предвидеть — медвежья болезнь неизменно нападала на него при ожидании важных событий: и перед защитой диплома, и перед сдачей экзаменов на права, и в загсе, перед свадьбой… А уж сегодня…

Планируя операцию, он не упустил этой своей особенности и, поразмыслив, решил не принимать адских импортных снадобий, на пару дней завязывающих морским узлом прямую кишку, — запасся туалетной бумагой да накинул лишних двадцать минут в раскладе времени.

Признаком патологической трусости такую особенность организма он не считал, мало ли как у кого тело реагирует на стрессы. Одни краснеют, другие бледнеют, третьи заикаются, четвёртых тошнит… А у него организм мудро выбрасывает всё, что может привести к заражению при попадании пули или клинка в живот, — не важно, что в загсе не ждут в засаде снайпера, а инспектора ГАИ не делают харакири провалившим экзамен… Следующая выходящая к речке улочка называлась Тополиной — планировщики этой окраинной части посёлка не мудрствовали лукаво, называли улицы в стиле старой песни Юрия Антонова….

Крайний, самый ближний к Кузьминке дом — деревянный, уже старый, но красивый и высокий, — был его целью.

Олег отлично знал изнутри и снаружи этот дом, неизбывно присутствующий во многих детских, юношеских, взрослых воспоминаниях.

Знал ничуть не хуже, чем квартиру, в которой прожил все свои тридцать два года. Мог с завязанными глазами или в кромешной тьме пройти его вдоль и поперёк — так, чтоб не споткнуться о коварный порожек, чтоб не скрипнула под ногой расшатанная ступенька или половица, а по лбу не ударила низкая притолока.

Знал и любил — настолько, насколько можно любить неодушевлённую комбинацию камня и дерева… Любил и вот пришёл, чтобы…

Он резко, на полуслове, оборвал внутренний монолог — нечего разводить сантименты, всё тысячу раз просчитано, взвешено и продумано, надо не размазывать по памяти сопли умиления, а делать дело.