Читаем Пасть полностью

— А камня-то и не было? — Вопрос Капитана определённо отдавал провокацией, но он надеялся, что несколько уже разомлевший Эскулап клюнет. Так и вышло.

— Какой камень, Дима, какой камень? (Капитан поморщился, только Эскулап постоянно нарушал инструкцию: не употреблять настоящих имён даже в частных разговорах.) Какой, к чёрту, камень? Разве что на могилке поставит благодарная Контора… Типичная болезнь сопливых интеллигентов — радеть за всё человечество. Не спрашивая, не интересуясь необходимостью этого радения — исключительно по собственному разумению: Согласно собственному истолкованию общечеловеческих ценностей… Абстрактный гуманизм — страшная штука. Страшная именно своей абстрактностью. Общечеловечностью. Гуманисты с пеной у рта вопят об отмене смертной казни — вообще, всем сразу. А если их дочь изнасилуют и убьют в подъезде, кричат с той же убеждённостью: распните! казните! убейте его! он уже не человек! — и при этом остаются гуманистами. Просто этот убийца — не человек, а животное. Витя сделал маленькое допущение: роющиеся по помойкам кандидаты в объекты потеряли право называться людьми. И их допустимо с чистой совестью пустить на опыты — во благо всего, разумеется, человечества… Ты как к экологам относишься? — неожиданно сменил тему Эскулап.

— К экологам? Ну-у-у… — К экологам Капитан себя никак не относил. Но и против них, собственно, ничего не имел.

— Другая форма той же болезни: радеть за всё человечество. Придурки…

— Ну почему же… — вступился за сторонников зелёного мира Капитан, чувствуя, как привычная чёткость мысли растворяется в мозголомном зелье. — Они не только человечество… они и лес, и животных всяких. Всю, как её там… всю биосферу защищают,

— Что ты знаешь за биосферу, мальчик? Стоит ли употреблять термины, совсем неизвестные? — Эскулап пожал плечами и осмотрел свою мензурку, презрительно скривив губы.

Тяжело поднялся, подошёл к стеклянному шкафу, вернулся с мерным стаканом ёмкостью не меньше литра. И дальнейший разговор продолжал, прихлёбывая эликсир веселья из новой тары — впрочем, на связности его речи выпитое никак не отражалось. Капитан и не пытался за ним угнаться, всё реже наполняя свою мензурку.

— Биосфера, херр гауптман, это, говоря совсем упрощённо, — совокупность всех живых видов, копошащихся на нашем шарике. Йес? Так вот, из миллионов и миллионов известных науке видов активное копошение продолжают меньше трёх процентов. Остальные — вымершие. Окаменелости. Отпечатки в каменноугольных слоях. И дело совсем не в том, что одни виды постепенно сменяют друг друга, как волосы на голове здорового человека, поддерживая какое-то оптимальное количество. Чёрта с два! Сто миллионов лет назад многообразие и животных, и растений было гораздо больше — на порядок больше. Шарик ускоренно лысеет — и со лба, и с затылка. И человек к этому абсолютно непричастен, процесс начался задолго до его появления… Ну-ка, простенький вопрос на засыпку по биологии: какие виды появились за последние сорок тысяч лет, а? Список исчезнувших занимает несколько томов…

Капитан не захотел засыпаться на детском вопросе:

— Ну, собаки разных там пород… Лошади, коровы, куры… постоянно ведь какие-то новые виды выводят… Растения, опять же…

— Ерунда! — решительно пресёк его дилетантские потуги Эскулап. — С биологической точки зрения какой-нибудь свежевыведенный питбуль всё тот же старый добрый канус вульгарус — собака обыкновенная. Обычные девиации в рамках стабильного вида. Такую шутку, говоря откровенно, можно сыграть и с человеком. Отобрать энное число людей… ну, скажем, с длинными носами. И мягко говоря, грубо выражаясь — скрестить. Потом отобрать са-мых носатых детишек — и опять скрестить. Нам финала опыта, понятно, не дождаться, у людей половая зрелость наступает чуть позже, чем у мушек-дрозофил, — но наши последователи через несколько поколений получат генерацию с такими наследственно-закреплёнными шнобелями, что сам Сирано де Бержерак в гробу завертится. Но говорить о новом виде, о хомо буратинус, не имеет смысла — генетически это те же люди. Просто с длинным носом. Можно, кстати, поэкспериментировать и с длиной какого другого органа… — Эскулап ухмыльнулся, не оставляя сомнений, что за орган он подразумевает. И снова наполнил свой опустевший стаканище.

Капитан уже потерял нить разговора, беспорядочно скакавшего от экологии к выведению людей-долгоносиков, и ему хотелось побыстрее вернуться к смерти Доктора. Но по непонятной самому причине, может, чисто из алкогольного упрямства, он продолжил спор с Эскулапом:

— А вирусы? Каждый год новый грипп появляется… А СПИД? Да и мы сами тут…