Читаем Пасть полностью

Две достаточно толстые ольхи, ближайшие к воронке, послужившей местом упокоения Магдалене, — эти два дерева всё-таки росли от неё далековато, шагах в двадцати пяти. Старик предпочёл бы двадцать, а лучше — пятнадцать. Но выбирать не из чего — ближе зеленели только кустарники и молодая, тонкая поросль, никак для сооружения лабаза не подходящая.

В принципе специалисты ночной охоты сладят себе лабаз и в любом мелколесье — на опорах-сохирях. Старик видел такие конструкции — каждый угол подпирают две-три толстые жердины с боковым откосным сучком, и получается достаточно надёжное сооружение. Но сам никогда таких не устраивал, да и видел последний раз полвека назад, — и сразу от такой идеи отказался. Не хватало сверзиться в самый ответственный момент. От Магдалены после первой кровавой трапезы осталось не так уж и много, а тут на радость голодным псам рухнет сверху нежданная добавка.

Лучше стрелять издалека, но сидеть надёжно. Ночи сейчас светлые, попадёт уж как-нибудь.

Возился он долго, почти три часа. Но сделал всё надёжно: прочный настил из жердей покрыт толстым войлоком — на жёстком долго не посидишь в неподвижности; к стволу одной ольшины прибиты ступеньки-поперечины, здесь же свисает толстая верёвка с узлами — эх, да лет двадцать назад взмахнул бы по стволу без всяких перил-ступенек… ушли, ушли те годы. До земли — три метра. Идеальная высота, что для стрельбы, что для безопасности.

Прикинул всё так и этак, поводил туда-сюда топорищем, словно ружейным стволом. Срубил две мешающие ветви. Всё готово. Всё в порядке. Всё должно получиться. Не в первый раз охотится на опасных зверюшек. Но как-то тревожно сегодня… Что-то не так вокруг, что-то такое в воздухе…

Он никак не мог понять и определить — что не в порядке, да оно, наверное, вокруг-то всё в порядке, а дело в нём. Отработали своё не мышцы, мышцы для его лет хоть куда, — нервы поистрепались, поизносились за долгие годы…

Старик неосознанно кокетничал сам с собой — нервам его позавидовали бы и молодые. Это срабатывало полузабытое, уснувшее, казалось, чутьё на опасность. А ещё он просто устал.

Грудь давило. Собрал всё ненужное: топор, оставшиеся верёвки и гвозди, оттащил в сторону срубленные ветви. И пошёл домой — отсыпаться перед ночной засадой. Вообще-то на такой охоте полагается дать лабазу постоять дня три, чтобы осторожные звери успели присмотреться к изменившемуся виду местности.

Но старик подозревал, что через три дня от коровы останутся лишь голые косточки, и надеялся, что объекты его охоты излишней осторожностью не страдают и не испугаются лабаза и даже человека. Он был прав.

И даже не догадывался, насколько он был прав…

Генерал сразу понял, что у них опять что-то стряслось.

Серьёзное, это было ясно по голосу Руслана, попросившего срочно приехать. И не объяснившего причин. С Русланом Генерал работал шесть лет — знал, зря тревогу тот не поднимет.

Так и есть: кучка шушукающихся белых халатов, мгновенно рассосавшаяся при его появлении; лаборантка с искажённым лицом; Капитан мрачнее тучи. Когда у Капитана такой вид — дело плохо.

И Генерал сознательно, чтоб хоть немного разрядить обстановку, заговорил в манере старого и сварливого дедушки, брюзжащего на домочадцев:

— Ну что за пожар, что за набат? С полпути меня заворотили, ну прямо как дети малые… На день оставить одних нельзя… Ничего сами решить не могут. Прямо беда с вами…

Продолжая ворчать, прошёл в свой кабинет, сделал приглашающий жест Капитану. За дверью ворчание как ножом обрезало. Глянул вопросительно и, жёстко.

— Доктор застрелился! — без предисловий выпалил Капитан.

Генерал был потрясён. Капитан редко видел его потрясённым, а посторонний человек мог даже сказать, что Генерал остался абсолютно равнодушным — на лице ничего не дрогнуло. Понять всю меру потрясения можно было лишь по вопросу:

— Как застрелился?!

Таких бессодержательных вопросов он не задавал, Никогда. И Капитан сорвался. Впервые за все годы их знакомства сорвался в общении с Генералом.

— Из пистолета! Пулей!! В голову!! — прокричал он. И рухнул на стул — без приглашения.

— Откуда у него пистолет? — Короткой истерики подчинённого хватило Генералу, чтобы мгновенно взять себя в руки. Это был уже не риторический вопрос, это — началась работа.

— Не знаю… — убито ответил Капитан. — Немецкий. Маузер 6.35 сорокового года. Крохотный, игрушка… У него отец воевал… Трофейный…

— Когда?

— Ночью. Прямо за рабочим столом.

— Кто обнаружил?

— Лаборантка утром.

Они перебрасывались не важными, в общем, фразами, не желая признаться ни сами себе, ни друг другу, что ждали чего-то подобного. Были сейчас искренне потрясены, но — ждали.

Где-то очень глубоко и неосознанно знали, внимательно наблюдая последние недели за Доктором — вроде и не впадавшим в запой или в чёрную депрессию, лихорадочно, сутки напролёт, работавшим и так же лихорадочно, словно в последний раз, любившим очередных лаборанток.

Ждали, хотя и не могли объяснить причины ни себе, не другим. Просто люди, перешагнувшие через столько трупов, приобретают чутьё особого рода, интуитивно чувствуя лёгкий аромат приближающейся смерти…