Читаем Пасть полностью

Впечатляло. Но ничего не объясняло. Никак не объясняло, почему антидот нового поколения, призванный сломать и разрегулировать генный механизм трансформации (Доктор дорабатывал его в последний месяц в дикой спеш-ке, без сна и отдыха, боясь опоздать), почему он сработал только в первом опыте. Вызвал у первого ликантропа ремиссию — неуправляемую, незавершённую, со смертельным исходом — и не оказал никакого, абсолютно никакого действия в опытах последовавших. И дешёвые фокусы Эскулапа, колдовавшего сейчас над трупом, никакого понимания не добавляли. Тем более что Доктор всё равно опоздал…

— Решил я грешным делом с масс-спектрографом побаловаться. Следы серебра поискать.

— Нет в препарате серебра, совсем другой принцип… — повторил Доктор и так обоим известное.

— А я недоверчивый. Вдруг с пищей чего попало? У лаборантки клипса с уха свалилась? Конечно, не сожрал бы, выплюнул… Но на всякий случай поискал.

Эскулап выдержал театральную паузу, объявил торжествующе:

— И нашёл! Заодно и ртути больше нормы оказалось… Никаких ассоциаций? А меня зацепило: ртуть-серебро, серебро-ртуть… Амальгама. Откуда в нём амальгама, а?

Доктор против воли заинтересовался:

— И откуда?

— Пломбы! — выпалил Эскулап тоном выскочившего из ванны Архимеда, — Лет сорок — пятьдесят назад в большой моде такие были: из серебряной амальгамы. Штука почти вечная, стоит всю жизнь. Потом от них отказались — чёрные, неэстетично. И опять же ртуть выделяется помаленьку. Так вот, этот в себе таскал почти пятнадцать граммов амальгамы… Дальше объяснять?

— Но почему она сразу не подействовала?

— Не знаю. Может, с кровью не контактировала. Пока постепенно не разъела наросший дентин. И скорее всего процесс совпал по времени с твоим опытом. Совпадение. Так что не мучайся, не изводи себя понапрасну.

Не мучайся. Только что похоронил надежду доработать антивирус, и — не мучайся. А у них осталось то, с чего и начинали, — серебросодержащие препараты. Которые не годятся для длительной вакцинации. Которыми не снарядишь приманки, опасные для одного-единственного существа на свете, — оборотень обойдёт их за версту. Шанс оказался призрачным. Всё было напрасно. Люди будут гибнуть и дальше. Не получится даже как у Франкенштейна — сгинуть вместе с сотворённым тобой монстром. Выхода нет.

Даже такого — нет.

— Я не буду изводить себя понапрасну, — покорно проговорил Доктор. — И не буду мучаться.

Эскулап взглянул на него — с тревогой. Ничего не сказал, собрал со стола осколки и ушёл к себе. Они — те, кто знал, — работали в режиме военного времени, до глубокой ночи. Зачастую здесь и ночевали.

— Не ту вы выбрали корову, суки, — дословно повторил старик вчерашнюю фразу; чем-то она ему понравилась, к тому же казалась смутно знакомой — но откуда, так и не вспомнил.

«Суки» в данном случае было не ругательством, а констатацией факта. Если не брать в расчёт маловероятных волков и совсем невероятных медведей, то оставался лишь один возможный виновник — одичавшие собаки. Твари, которых знающие люди считают поопасней волков.

Старик собак не любил.

Не по причине врождённой зоофобии. И не из-за вчерашней кровавой истории. Просто часто приходилось сталкиваться при работе — и всегда это были неприятные встречи. Всю жизнь он прослужил в разведке Тихоокеанского флота (срочная, сверхсрочная, школа мичманов, сорок лет в строю — и на пенсию с должности заместителя командира роты) и не понаслышке знал, что такое натасканные убивать псы. Сколько бы ни наизобретали высоколобые доценты и профессора хитроумных детекторов и датчиков — лучшим-средством для охраны и береговой полосы, и многого другого остаётся собака. Тут вам и детектор, и обрабатывающий компьютер, и самонаводящееся оружие — дешёвое в производстве и содержании, не знающее поломок и отказов. Тридцать лет он носил шрамы на запястье, память о Кушанире — о зубах нашего же пса, — условия учений полностью приближались к боевым; и погранцы, и их собачки работали на полном серьёзе.

Одичавшие шавки, конечно, боевой дрессировки не получали, но в стае опасны ничуть не меньше. Как они опасны в стае, он видел вчера вечером — и хорошо, что только последствия. Приди на час-другой раньше — и повернуться могло всяко. Фомкой не отмахаешься, если нечем прикрыть спину, зайдут сзади — и конец. Да и годы не те — отмахиваться.

Вот так и умирают люди от инфаркта в самом начале четвёртого десятка. Именно так. Идут себе спокойно солнечным июньским утром по улице, на службу идут или по личным делам гуляют — остановятся неожиданно, ухватятся за воротник… Сделают несколько нетвёрдых шагов и свалятся на тротуар обмякшей куклой. И будут прохожие отводить взгляд и брезгливо обходить упавшего, а стервы-старушки ещё и бубнить под нос о молодом и вроде приличном, но как свинья нажравшемся…