Читаем Паруса судьбы полностью

Он прищурил глаза и постарался представить себя коротко подстриженным, с подфабреным коком над серединой лба и гладко зачесанными вперед висками. Выходило отвратительно.

− Петух петухом, шпор только нет! − фыркнул, негодующе передернул плечами и отошел от зеркала.

Его вдруг привлек портрет отца Черкасова, на который при осмотре каюты он не обратил особого внимания. В роскошной раме красовался преклонных лет мужчина с благородным лицом, затянутый в блестящий полковничий мундир кавалериста.

Андрей отметил тонкий колорит полотна, свойственный высокому мастеру. Выразительность кисти была потрясающая. Лицо казалось настолько живым, что Преображенский поймал себя на мысли: вот-вот оно дрогнет и заговорит. Но одновременно с восхищением он неожиданно испытал гнетущее чувство необъяснимого беспокойства. Капитан припомнил, с какой гордостью указал на портрет Черкасов. Но было нечто такое в этом портрете, чрезмерно блестящее, чрезмерно парадное, что при более пристальном изучении начинало томить чувством смутного сознания какой-то глубокой и горькой неправды, роковой ошибки, утерянного счастья. Казалось, сам полковник отчаянно сопротивлялся действительности и придавал своему лицу лишь мнимое спокойствие и благодушие. И Андрей, посвященный в фамильную тайну, внезапно всеми порами почувствовал, что и его коснулась она − убитая правда, скрытая за парадностью золотых эполет.

Раскурив трубку, Преображенский нахмурился. Пытаясь отвлечься, он глянул в зарешеченное окно каюты: по внешнему рейду стелился желтоватый туман, почти касаясь пушистым брюхом мрачной зелени волн.

* * *

Андрей зевнул, потянулся, потом сдвинул на край столика фужеры и собрался отписать письмо маменьке, когда в затворенные двери каюты громко постучали. Он чуть вздрогнул от неожиданности и крикнул:

− Входи!

Бронзовая ручка в виде изогнутого тритона опустилась, дверь подалась, и в проеме показалось смуглое от загара лицо Шульца.

− Мое почтение. Можно? − хриплым баском с порога плеснул вопросом немец.

− Конечно, старина. Тем паче, что ты уже вошел.

− Так звали − нет?

Преображенский, не поднимаясь с кресла, воззрился на седого, с просмоленной косичкой на затертом воротнике шкипера и кивнул головой.

В этом обрусевшем немце таилось нечто непреклонное и острое, как черное железо заточенного интрепеля78. Близко он ни с кем не сходился, да по совести сказать, вообще чурался кого бы то ни было. Вековал бобылем на окраине за крепостным валом в по-немецки вылизанном, аккуратном домишке. Несмотря на то, что шкиперу уже стукнуло пятьдесят с гаком, вряд ли кто на берегу иль море мог угадать его истинные лета. Моряк он был хоть куда с головы до пят: среднего роста, до зависти крепок и жилист. Он и теперь хаживал в дальние, чертом летал по вантам и без устали пыхал трубкой, как камчадальский вулкан. Словом, на жизнь не скулил, в ноги никому не кланялся.

Его сухое, нетипично плоское для немца лицо было точно гравировано сетью белых царапин и шрамов.

Серые, что вода Рейна, широко расставленные глаза лежали выпукло, как на блюде, своим резким льдистым блеском вышибая невольную знобливость у собеседника.

Откуда взялся Шульц в Охотске − никто толком не ведал. Прежняя его жизнь уходила в загадочную глубину прошлого, поэтому наушничали разное, помимо родства с нечистым шептали и такое: дескать, «чухонец-бука апосля чаепития в усердии великом куски сахару считат!»

«Да мало ли что взболтнут! − заключал сам себе Андрей Сергеевич. − Пришлого люда в Охотске хоть пруд пруди − поди разберись!.. У нас ведь тут как водится: каждый недоволен всеми и все недовольны друг другом. Ай, да ну всё… Сам черт ногу сломит! Главное − Шульц лихой моряк, туго знающий штурманское дело».

Немец независимо прогремел каблуками, уселся на стул − сват королю, брат министру, нахмурил седые брови и принялся невозмутимо разглядывать истрепанные голенища сапог.

− Что грозный, как туча? − Андрей пододвинул кисет с волжским табаком.

− А чему радоваться-то больно? Зверобои осени ждут, покуда зверь шкуру нагуляет… Вот и валандаюсь не у дел. −Немец старательно, не поднимая глаз, набивал изгрызанную зубами шкиперскую трубчонку. Говорил по-русски чисто, с характерной поморской неторопливостью.

− Слыхивал от Тимофеича, что бухту ты в его корчме сыскал. Да как сказывают: на ловца и зверь бежит. Ну их, зверобоев…

− Что так? − крыластые брови встрепенулись.

− А вот что, − горячо ответил Преображенский. −Дело я хочу предложить тебе, старина. Никак знаешь, что к берегам американским иду?

Шульц пренебрежительно хмыкнул, красноречиво давая понять, что он давно в курсе и что капитан зря приворачивает издали. Андрей улыбнулся и, тряхнув ногтями по темному лаку стола, подмигнул:

− Ну-с, коли знаешь, что не слух это, а быль, − хочу зреть тебя штурманом на «Северном Орле». Жалованье назначу двойное, не в пример торгашам. Это обещаю твердо. Тебе ведомо − ни казны, ни матроса я не обкрадывал. У меня, кроме чести да шпаги, иного нет. Жизнь нас с тобой швартовала под один парус, одну солонину делили… Верно?