− Жемжура заморская! Еще будет натаскивать мя! Вертел я таких… − ревел медведем Мамон. − Тама, в корчме, его пытать надо было, а не устраивать балаган, разлюли-малину с ентими суками! Из-за баб дружков любых в землю врыли. А он, зверюга аглицкая, морду воротит! Грамоту ему вынь да положь! А хрена соленого в кадке не надо?! − Оловянные глаза дюже побелели, на губах взыгралась пена.

− Хорош, Мамоня! Один черт, не вернуть их! Не ровен час, глаз положут на нас. Тады четвертак75 нам, − испуганно закаркал бородач.

− И то верно… чесать пора. Терпежу нет! Того и гляди, нагрянут архангелы… За рога и в стойло, − просипел Пырька. Взгляд его заметался, точно во все окна и двери уже лезли щукинцы − усердные казачки господина урядника.

− Что?! − оскалился главарь. − Да вам бы токмо водку жрать да баб мозолить! Расшибу-у-у!!!

И тут Палыч увидел, как Мамон, не помня себя от ярости, хряснул по роже приятеля. Послышался хруст зубов, а затем глухой стук.

Пырька, отлетев от удара, шмякнулся о стену и медленно сполз шматком грязи на пол. Кистень выпал и, гремя железной гирькой, закатился под шкап. Губы заблестели от крови. Но это еще шибче взъярило Мамона. Сбив шапку, он принялся таскать Пырьку за лохмы, бросил себе под ноги и топтал до тех пор, покуда Гаркуша едва оттащил облитого кровью дружка. Бородатый, серый, как холст, испуганно зыркал карими глазами в сторону набычившегося Мамона и скулил:

− Уймись! Озверел, чо ли? Своих забижать… Пырька-то, поди, не чужак? Тикать надо! Повяжуть!

Пырька, сплюнув черный сгусток, тяжело поднялся. Окровавленный, он часто, по-собачьи, потряхивал головой, будто хотел сбросить что-то с волос, и вытирал кровищу полой своего армяка. Дыхание с присвистом вырывалось из разбитого рта сквозь раскрошенные передние зубы. Мамон даже не удостоил его взглядом.

− А ты что, борода многогрешная? Тоже, гляжу, не уймешься?

− Да боязно мне, Мамоня… Культяпый бы под щукинским батогом не треснул. Наехали ведь на него в кармановской корчме, ой, чую, наехали… Тады хана! Все по «сибирке» пойдем…

Вожак чиркнул слюной под ноги:

− А тебе, Гаркуша, не в падлу бы и пронюхать, чой там и как. А то, ишь, привык яйца на краденом сундуке катать. А Культяпый, не ссы, рот давно говяжьей жилкой зашил. Знает, наперсток безногий, ежели откроет зевло, я ему зараз гляделки медными пятаками закрою. Вот, знашь, небось, «сику» мою? − Мамон ласково, как дитя, огладил толстыми пальцами лезвие морского тесака. − Так вот, я ее об его потроха заточу… ежели чо. Давай, пускай петуха. Велено так… − мрачно прогудел Рыжий. Его оловянные глаза, точно вилы, приперли Гаркушу.

− Ты… ты… что, спятил, Мамон?! Окстись! Вся ж улица пыхнет. Глянь, избы-то впритык, как горох в стручке… − робко пролепетал бородатый.

− Язык заторцуй! Тебе-то чо за беда? Али мошну где замазал поблизости? − глаза главаря сузились, словно прорезанные осокой.

− Дак ить люди…

− Волки оне нам! По разным стаям мы шьемся! −рубанул Мамон и, раздувая ноздри, бросил довеском: −Шевели буханками! Ты знашь, я повторять не охоч.

Глава 10

Капитан Преображенский сидел за изящным столиком из сандалового дерева и ровно был пьян от радости. Он благодарил судьбу − «Северный Орел» был передан, командирский вензель поставлен, шампанское распито. Ему уже грезился шум работ такелажников, которые назавтра должны были приступить к починке вант, плотный шорох страниц судового журнала и неведомые доселе запахи и голоса дальних таинственных берегов. Андрей Сергеевич еще раз ревниво оглядел каюту, утерся ладонью, точно стряхивая сладкий сон… Нет, решительно все было лепо: и ореховые переборки76, и сияющие бронзой канделябры77 с медовым янтарем свеч, и великолепный ковер на полу, и шкап с книгами; и теплый, волнующий, как вино, осадок от дружеской беседы с необычайно задорным чертякой-тезкой. В ушах звучал его грассирующий баритон, а перед глазами стоял он сам − в утянутом, с иголочки мундире, который способны заказывать лишь люди, с младенчества привыкшие к дорогому платью.

От всего этого приятно пощипывало сердце, веяло Санкт-Петербургом и родным домом. Случай с матросом, затушеванный важными делами, не омрачал боле Преображенского. Измотанная душа ощутила наконец долгожданный разлив усталого удовлетворения. Однако в пьянящую степень восторга Андрей не впадал. Неуемный дух, вечное недовольство достигнутым теребили его. Он снисходительно улыбнулся: знакомая пляска нервов, клянчивших одного − новых дел.

Капитан поднялся и, заложив за спину руки, стал энергично прохаживаться по каюте. В какой-то момент он задержался у врезанного в стену зеркала и придирчиво оглядел себя. Губы его невольно свернулись валиком. Андрей с досадой отметил, что накрепко отстал от моды, светского обращения и манер: и волосы у него длинные, перехваченные бантом на дедовский лад, не в пример Черкасову, который шиковал новомодной прической, и покрой камзола − долгополый, в столицах уже забытый.