От соседей за безбожный труд.

Я, в досаде и смущенье,

Мог бы попросить прощенья

Да не знаю, где его дают.

Как признался я сынишке,

Я заслуживаю «вышки»

Потому, что нет страшней вины:

Лежебокой став и плутом,

Перышком я, а не плугом (!)

Зарабатываю на штаны.

Говорили мне ребята,

Дети Старого Арбата,

Что мой труд, с каких ни глянь сторон,

Весь — вина, а не заслуга:

Потому, что легче плуга

Мое перышко раз в миллион!

Источник: [1]

Не покидайте матерей!

Родился я уже довольно взрослым —

Когда мне было двадцать восемь лет.

До этого я мучился вопросом:

Есть место лучше мамы или нет?

Да, внутреннее это положенье

Безвыходным казалось мне порой,

Но я имел свои соображенья,

Не хныкал и держался как герой.

Пусть шепчут преждевременные дети,

Что прятался я в маме от забот —

Горжусь, что как о выскочке-поэте

Не скажут обо мне. Наоборот!

Все недоноски любят, скажем прямо,

Себя, а не свою родную мать.

А мне свою единственную маму

Ужасно не хотелось оставлять.

Не надо, дети, моде поддаваться

И панике: двадцатый век! скорей!

Пока не стало вам хотя бы двадцать —

Не покидайте ваших матерей!

Источник: [1]

Не такой уж я...

и все меня беззлобно звали «шкаликом»...

...И дьявольски быть хочется усатым,

высоким и красивым.

...Моя татарская бородка,

глаза чалдонские мои...

Нет, не такой уж я дремучий олух,

что с веком и прогрессом не в ладу.

Ну до того плюгавеньким и маленьким

явился я на этот белый свет,

что звали «шкетом» все меня и «шкаликом»

от самых юных дней до зрелых лет.

Нашел я, как мне стать неотразимым,

не тратя денег, времени и сил,

высоким, стройным, умным и красивым —

чалдонские усы я отрастил.

А следом и татарскую бородку,

чем зайцев двух я или трех убил;

и на деревне первую красотку

в себя со взгляда первого влюбил!

Не чудеса ль — я тот же самый вроде,

а женщины вокруг меня кишат!

Все дело в том, что я оброс по моде,

а женщины от моды — ни на шаг!

Я то учел, что в городах и селах

усы и борода опять в ходу:

нет, не такой уж я дремучий олух,

что с веком и прогрессом не в ладу!

Источник: [2]

Не теряя лица!

Приходит и уходит.

Оно сбегает как вода...

Я думаю, в конце концов

Все объяснит наука:

Ко мне не ты — твое лицо

Вошло вчера. Без стука!

Не поздоровавшись вошло

И село на окошко,

Что повод думать мне дало,

Что я «того» немножко.

Физиономия моя

Лицо вдруг рассмешила:

«Ха-ха! Да от хозяйки я

Удрать вчера решило!»

И как я выяснил потом,

Его ты потеряла

Из-за того, что в грязь лицом

Частенько ударяла.

Вчера, когда лицом ты в грязь

Ударить захотела,

Оно, на это разозлясь,

Взвилось и улетело!

Источник: [1]

Ни к селу ни к городу...

Никогда уже пасти телят...

Высшее мое образованье

Оказалось вовсе ни к чему!

Думала, куда себя пристроить,

Знала я: поможет институт

Мне на высшем уровне освоить

Неквалифицированный труд.

Речь идет о долге и призванье

Быть пастушкой и телят пасти.

С высшим-то своим образованьем

Мне ль деревню нашу не спасти?

Допасти их до такого уровня,

Чтоб медаль иль орден получить.

Не необразованная дура я,

Чтоб телят пастись не научить!

Но когда пастушничать я стала,

То узнала: путь к вершине крут.

Говорю им: — Вот трава густая! —

А они — и ухом но ведут.

Говорю: — Щиплите осторожно:

Среди трав есть злой и вредный вид! —

Нет, жуют, как назло, как нарочно,

Так, что за ушами треск стоит!

Вроде бы и слушают, а сами

Нагло жрут отравную траву!

И неуважительно хвостами

Машут так, что я ревмя реву.

А один из них сказал, зевая:

— М-му! Прислали к нам тебя, чуму.

Высшее твое образование

Ни к селу ни к городу здесь... М-му!

Источник: [1]

Но, ё-мое!

(Игорь Шкляревский)

На всякий случай мне когда-то

родители родили брата:

уж очень был я глуп и мал,

надежд и тех не подавал,

поэзию не понимал,

одни глаголы рифмовал,

в театре спал, в кино дремал,

хвосты собакам обрывал,

девчонкам ходу не давал

и злостно браконьерствовал

(из речки семгу воровал),

«Но, ё-мое!» — на всех орал

и сам себя в гробу видал.

А брату я завидовал:

задолго до него я знал,

что младший брат меня сильнее,

талантливее и умнее,

родней, дороже и милее,

чего он, брат, и не скрывал,

когда, собою недовольный,

сердца я рифмою глагольной,

а не глаголом начал жечь,

литконсультантам портя желчь.

Писал я, ё-мое, хреново,

поскольку признавал я слово,

а то, что означало слово,

я игнорировал сурово,

стараясь слово уберечь,

но если было промыслово

то слово — «щука», «лещ», «судак» —

или хотя бы поллитрово —

«Зубровка», «Старка», «Ром», «Коньяк», —