Читаем Парад обреченных полностью

Я задумался. Предположим, что наша душа, следуя своим самым лучшим стремлениям, попытается сделать утверждение: «Все люди должны быть счастливы». Она тогда предъявит всему миру как целому и каждой отдельной силе, действующей в нём, требование – быть такими, чтобы ни один человек не остался без своего счастья. О людях будет говориться как об открытом множестве: известные нам люди вместе со всеми неизвестными нам людьми; никак иначе нельзя понять слово «все». Это требует оценить высказывание «все люди должны быть счастливы» как максимально сильное утверждение, т.е. в прошлом, настоящем и будущем не может найтись ни одного человека, который лишён счастья. Счастье в этом высказывании – это совсем не одно из наших частных желаний, но желание всеобщее, т.е. принцип, которому соответствует закон. Законосообразность счастья должна быть оценена, ведь это может быть пустое предположение. И поскольку душа требует осуществления счастья в мире, нужно попытаться найти способ, которым мир обеспечивает наше счастье, т.е. аналогию законов природы. Представим некое совершенное общество, всечеловеческое объединение, где каждый человек достигает полного развития своих способностей и полного удовлетворения своих желаний, – может ли принцип счастья быть руководящим принципом, организующим такое общество, и поддерживаться законами природы?

В этом случае становится верным утверждение: «Необходимо, что все люди находят счастье», т.е. законы природы находятся в полном согласии с идеей исчерпывающего удовлетворения всех человеческих желаний. Есть, однако, важное обстоятельство: счастье является субъективным представлением и само по себе не является законом природы. Будучи принципом, которому, по предположению, природа полностью отвечает своими законами, счастье само по себе как требование души – имеет моральную природу, выступает как ещё один императив воли или наша субъективная обязанность быть счастливыми. Отличие счастья от других императивов – полная погружённость в мир, руководимый естественными законами, т.е. счастье, которого требует наша душа, ни в коей мере не умозрительно.

Но здесь обнаруживается сложность: на каком основании феноменальный мир исполняет наше моральное требование? Если это совершается некой вне-феноменальной силой – божественной, например, – то она должна прямо действовать в мире, а это значит, что мир сам по себе не соответствует идее счастья, не обеспечивает его, а служит всего лишь инструментом внешней воли, приводящей насильно его в то состояние, которое соответствует нашему счастью. Если же природа своей собственной силой исполняет наше моральное требование, то она снова теряет самостоятельность. Моральное требование чем-то отличается от закона природы, хотя и возможна аналогия между ними, – тем не менее, если закон природы в любой момент может быть подчинён моральной силе, то оказывается, что им можно пренебречь, что счастье находится не в соответствии с миром, а силой принуждает его исполнить себя. Отказываясь признать за собой такое моральное насилие, душа наша приходит к пониманию противоречивости принципа счастья, – а значит, и к пониманию ложности исходного утверждения. В результате размышления возникает новое высказывание: «Не необходимо, что все люди находят счастье».

Людям необходимо несчастье…

Сказав такое, душа оказывается в замешательстве: но разве необходимо, что некоторые люди обязательно будут несчастны? Пока что нет оснований для этого утверждения, и исследование продолжается. Итак, «необходимо, что некоторые люди будут несчастны», – относится ли высказывание к области моральных требований или к тому, что регулируется природными законами?

Первый вариант невозможен точно так же, как оказался невозможным принцип счастья: такое моральное требование разрушило бы связь законов природы. Второй вариант нужно рассмотреть подробнее. Поскольку наши желания действительно удовлетворяются, мы знаем, что мир не противоречит в принципе возможности их удовлетворения. При этом мы знаем, что желание действительно является субъективным требованием к миру, – и если бы всё, благодаря чему наши желания удовлетворяются, относилось только к природным законам, то это требование было бы совершенно не значимо, им можно было бы пренебречь. Иными словами, мы получали бы удовлетворение без желания, что кажется невозможным тоже: счастье, которое не имеет для нас никакой субъективной значимости. Тогда становится ясно, что если счастье возможно в мире и если мир действительно обеспечивает его, то он должен поддерживать и субъективную значимость. Выяснить нужно, как именно это происходит, если происходит.