Читаем Парад обреченных полностью

Я был ребёнком, и любил Веру всей своей детской душой. Спустя два года мы уехали из маленькой Лукау и поселились на севере страны в Шлезвиге – большом и шумном, ин-дус-три-аль-ном (даже сейчас я почему-то не могу выговорить это слово) городе, как называл его мой отец. Он же и был инициатором переезда – хотел дать мне хорошее образование, хотел, чтобы я пошёл по стопам деда и стал инженером. А я плакал и не хотел уезжать, не хотел расставаться с Верой. Но воля отца была непреклонна, и мы уехали. В ночь перед отъездом я убежал из дома, и пришёл к Вере – помню, как с трудом забравшись на второй этаж по столбам, что держали навес перед крыльцом, я тихонько постучал в её окошко, а она открыла мне сразу, как будто ждала. Мы всю ночь просидели на крыше её дома, разглядывая звёзды и обещая не забывать, друг о друге. Я сказал Вере, что обязательно вернусь.

В Шлезвиге моя жизнь резко изменилась – теперь пять дней я жил не дома, а в училище, и целый день проводил за книгами. Мы изучали множество наук, но больше всего математику, механику, физику, гидравлику, баллистику и геометрию – все наши учителя говорили, что недалёк тот день, когда наша профессия станет самой нужной и самой почётной. На выходные нас отпускали домой.

Так прошёл мой первый учебный год. Я с нетерпением ждал лета – меня должны были отправить на все 2 месяца в Лукау, к бабушке. И к Вере, но этого не произошло – меня, как и почти всех учеников по настоянию руководства Университета Инженериума отправили в детский военно-подготовительный лагерь, где мне предстояло провести 62 дня, просыпаясь в шесть утра, занимаясь спортом и обучаясь обращению с пороховым оружием. Несмотря на все мои мольбы, отец по-прежнему был строг – он сказал, что посещение таких лагерей будет учитываться по окончании училища и поможет мне поступить в университет.

А затем прошёл ещё один год. И ещё один. А затем я окончил училище и поступил в университет, как того хотел отец и три года изучал военные машины. А затем пришло письмо от бабушки, которая жаловалась на здоровье и очень хотела бы увидеться со мной. Я выпросил двухмесячный академический отпуск. Мне было шестнадцать лет, и я возвращался в Лукау. Я возвращался к Вере. Поезд остановился на маленькой станции Лукау. За те восемь лет, что меня не было, здесь изменилось только одно – население. В преддверии войны люди бежали на север. Но крыши маленьких домов, утопающих в зелени, моё море и моё детство – всё осталось прежним и милым моему сердцу.

Бабушка постарела. В первый день я провёл уборку дома, вымыл все полы, да ещё и пытался починить сломанную изгородь. На деревушку уже опустилась ночь, когда я, наконец, покончил с делами. За поздним ужином я как бы ненароком спросил у бабушки о семье Веры.

– Живут, как же, – отвечала она: – Отец её всё в рыбаках, мать по хозяйству, да и сама она уже совсем большая стала – работает в местной аптеке, помощницей у аптекарши, лекарства готовит, травы собирает в лесу, порошки делает…

Сказать о том, что я был несказанно рад этим словам – ничего не сказать. Я уже собирался спать, представляя, как завтра встречусь с ней, как вдруг бабушка произнесла:

– Вот спасибо тебе, что приехал, а то я сама такая старая стала. Если бы не Ковур, совсем плохо мне было. Хороший он парень, да и не сладко ему с тех пор, как мать его померла…

Ковур. Это имя резануло по моему слуху. Ковур, конечно. Сын соседей. Старше меня на два года. Я ненавидел его, ненавидел всей душой. Когда мы были совсем маленькими, он постоянно бил и унижал меня, а я не мог дать ему сдачи. Ковур. Он был, каким угодно, но точно не хорошим.

Утро разбудило меня первыми лучами солнца, а уже через час я стоял у двери в аптеку, не в силах собраться с мужеством и открыть, наконец, дверь. Моё сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Я глубоко вздохнул и открыл дверь.

Внутри было полутемно и сильно пахло травами и ещё чем-то. Аптекарь не узнала меня и спросила, что мне нужно.

– Я… я хотел бы… Вера, э-м-м. Ф-у-у-ух. Я хотел бы увидеть Веру, – выпалил я.

Аптекарша позвала её, и она вышла. А я потерял дар речи.

У меня никогда не хватит сил и средств, чтобы описать, как она похорошела. Её прекрасные карие глаза стали ещё прекраснее, её волосы стали отливать чистым золотом, а стройная фигура и два больших холма грудей, выпирающих из-под платья, должно быть, сводили с ума всех деревенских парней.

– Привет! Тебе чего? – она улыбнулась точно так же, как улыбалась тогда в детстве.

– Вера, ты не помнишь меня, верно? Помнишь тогда, в детстве?

– А-а-а, конечно, привет! Ты надолго к нам приехал?

И это всё. А я так ждал, что мы хотя бы обнимем друг друга.

– Да я так, к бабушке… Слушай, как насчёт сегодня?..

Мы встретились вечером и сидели у бабушки, затем гуляли по берегу моря. Мы разговаривали о многом, но в основном говорил я – Вере было очень интересно узнать о жизни в большом городе, о моём университете и военных машинах, что работают на пару. Она была такой милой, но не больше, а мне страстно хотелось большего, и я, не выдержав, спросил: