Читаем Паноптикум полностью

— Послушайте меня, сынок! Я говорю теперь с вами не как начальник, а как ваш доброжелатель, почти как отец. Я оцениваю благородство вашего поступка: вы ценой своего общественного положения — я бы сказал, ценой жизни — хотите помочь коллеге, попавшему в беду. Это, конечно, прекрасно. Но я спрашиваю: какой смысл в этом рыцарском жесте? Ведь мы в конце концов все же доберемся до истины, а ваше ложное заявление может только отсрочить установление истины, но не помешать ему. Давайте разберемся. Если вам нужны три тысячи пенгё, вы идете к отцу и говорите ему: «Дай мне три тысячи пенгё, папа!» Может быть, такая просьба и вызовет небольшую семейную бурю, может быть, последует строгое отеческое внушение, выговор за ваше легкомыслие, но сумма, в которой вы нуждаетесь, все же в конце концов окажется у вас в руках. Ваш отец является генеральным директором целого банковского концерна, стоит во главе тридцати промышленных предприятий, а вы хотите, чтобы я поверил, что сын вашего отца вор? Я вам скажу больше: допустим, что я увидел бы своими собственными глазами, как вы берете из кассы три тысячи пенгё, вы, должно быть, думаете, что в таком случае я поверю, что вы вор? Ничего подобного! При таком солидном общественном положении, как ваше, человек может быть самое большое ветреником, но вором — никогда. Я способен любоваться вашим поступком, хотя мне и кажется детской сентиментальностью, когда кто-нибудь берет на себя чужую вину. И все-таки даже этот ваш поступок доказывает лишь одно: вы сын достойных родителей.

Я ударил кулаком по столу.

— Богом заклинаю вас, поверьте, что именно я — вор! Прошу вас, умоляю, верьте мне. Мне были нужны эти деньги. Я не могу допустить, что господин Нулла потеряет работу из-за моих грязных дел. Я украл эти деньги. Понимаете! Я, и только я!

Вимпич тоже ударил кулаком по столу.

— Довольно! — заорал он. — Поймите и вы наконец, что сын всеми уважаемого генерального директора банка не может быть вором! Кроме того, у меня нет времени, чтобы заниматься такими сентиментальными и романтическими делами. Может быть, уже завтра я получу ответ от господина Дегре. И все станет ясно. Честь имею.

Когда я вернулся к себе в комнату, господин Нулла все еще стоял у окна. Он заложил руки за спину и раскачивался, а в его взгляде уже не было ничего героического. Огорченно моргая, он начал говорить мне о людской неблагодарности, о смерти, о самоубийстве. Голос его был тих и печален.

— Смерть, изволите знать, это чепуха. Человек лежит себе, вытянувшись, прошу покорно, совсем мертвый, окостеневший, даже пальцем пошевелить не может, даже губами, и наплевать ему на всех. Великая это вещь — смерть, прошу покорно…

Дальше он говорил мне, что завидует тем, кто уже находится под землей, кто уже «дожил до смерти». В его словах не было ни самозащиты, ни возмущения, лишь одна приниженность, бесконечная приниженность. А так как господин Нулла не принадлежал к такой категории людей, которые хотят мерить законы общества на свой аршин, то ему не оставалось ничего другого, как только уткнуться носом в оконное стекло и огорченно испускать глубокие вздохи, похожие на осенний ветер, проносящийся по битком набитому покойниками кладбищу.

На другой день Вимпич снова позвал меня к себе и познакомил с господином Дегре. Частный сыщик был очень долговяз, почти два метра ростом, и на английский манер курил трубку. Он ни минуты не оставался в покое и смотрел на все так пытливо, как будто и здесь, в кабинете господина Вимпича, выискивал улики каких-нибудь преступлений.

Вимпич пригласил нас сесть и попросил господина Дегре зачитать отчет.

Оба, и господин Вимпич и господин Дегре, таинственно улыбались. Было видно, что они уверены в своей правоте. Я смущенно сел на указанное мне место, подался немного вперед и свесил руки: так я когда-то сидел на школьной скамье. Дегре спрятал трубку в карман и стал читать: