Читаем Паноптикум полностью

Отец мой замолк, глубоко затянулся сигарой и выпустил дым прямо на обложку «Жерминаля». Он никогда еще не говорил со мной таким самонадеянным тоном, на редкость хорошо гармонировавшим с его мировоззрением, а уверенность и гибкость его голоса неприятно поразили меня. Мне казалось, что он извлек этот голос из банковских подвалов, где прятал его долгие годы как семейное сокровище. Позируя, отец стряхнул пепел с сигары, поднялся с кресла, сложил руки за спиной и стал прогуливаться по библиотеке. На лице его застыло надменное выражение; когда он дошел до угла комнаты, где стоял массивный сейф, и повернул обратно, во взгляде его сквозило такое высокомерие, как будто он хотел сказать: «Видишь, сынок, вот так мои теории становятся действительностью». А я? На что я мог опереться? Самое большее, на несколько книг, на мнение некоторых умных людей, на поддержку двух-трех восторженных друзей и на свои собственные благородные порывы. Но все это, конечно, ничего не стоило перед этим импозантным сейфом, замок которого отпирается и запирается с помощью шести сложных ключей и одной чрезвычайно простой теории.

В этот момент я осознал правильность пословицы: сытый голодного не разумеет.

Я сидел в огромном кресле (в том самом, где по вечерам сиживала императрица Евгения, как любил рассказывать гостям мой отец) и смотрел на пылающий камин. Пламя бросало розовые блики на лицо отца, а когда он заговорил снова, то я узнал звуки его обычного официального голоса, надменного и чванливого от сознания своего высокого имущественного положения.

— Ты слишком увлекаешься всеми этими глупостями! — сказал отец. Под словом «глупости» он, очевидно, понимал борьбу между личным и общественным. — Соришь деньгами, ничего не делаешь, тратишь свое время на всякие фантазии! Пора с этим покончить. Согласен, быть сыном директора банка — роль далеко не легкая. Подчас даже весьма тяжелая! Одной ногой ты стоишь здесь, в нашем мире, а другой — в каком-то нереальном, порожденном прочитанными книгами, мальчишеским забиячеством и пустой болтовней с шальными приятелями. Поистине, сынок, ты — настоящий отступник! Ты изменил тому миру, в котором родился, а измена горька не только тем, кому изменяют, но и тем, кто изменяет. Если ты хочешь преуспеть в жизни, никогда не смешивайся с теми, кто создает блага, оставайся среди людей, которые ими пользуются. Отныне для тебя начнется новая жизнь. Ты сам должен будешь зарабатывать на все свои нужды. Пойдешь служить! Уж я найду тебе место в одном из банков. Будешь работать.

— Я? Работать? — спросил я ошеломленно. — Зачем мне, твоему сыну, работать?

Мой протест превратился бы, пожалуй, в бунт, если бы в этот момент я не взглянул сквозь тонкую кружевную занавеску на заснеженную улицу. Там, за окном, большими хлопьями падал снег, и множество впавших в нищету людей (как писали газеты, вследствие экономических затруднений в стране) — адвокатов, врачей, преподавателей и просто окончившей гимназию молодежи, — одним словом, множество «порядочных» людей с показным усердием сгребали этот снег лопатами в кучи.

Как же так? Значит, этим людям уже не хватает места за столом в том ресторане, где моего отца так вкусно кормят?

Глава первая,

^{в которой между прочим мы знакомимся с Кароем Нуллой[4], типичным представителем верующих, а также с сомнительной истиной, что не так страшен черт, как его малюют}

На бархатном кресле в кабинете генерального директора акционерного общества. «Первый Венгерский кредитный и торговый банк» сидел долговязый человек, похожий на губернатора в отставке. Поглаживая холеной рукой лысеющую голову, он, слегка грассируя, говорил моему отцу:

— Почему бы и нет, прошу покорно? Конечно, мы устроим его на работу. Я счастлив, что могу хоть чем-нибудь услужить. Мы всегда нуждаемся в хороших работниках. Молодой человек знает английский язык? А стенографию? Тоже нет? Так, может быть, он получил какое-нибудь коммерческое образование? Нет? Ну это все не беда! По крайней мере не останется до конца своих дней писарем. Какое жалованье мы назначим ему? Ну, скажем, для начала — двести пенгё в месяц? Только я попрошу вас, — обратился он ко мне, — чтобы вы в разговорах с вашими коллегами не говорили им, сколько получаете, а не то они все насядут на меня. Значит, договорились?

Гедеон Сенттурон-Липтак (так звали генерального директора) удовлетворенно обвел глазами свой кабинет, потом опять повернулся ко мне:

— Я очень много хорошего слыхал о тебе, сынок! Если ты будешь, как твой отец, хе-хе-хе… Красивый мальчик. Весь в мать! В какой бы отдел тебя направить? Ну ничего, мы это потом согласуем. Всегда рад оказать вам услугу, ваше превосходительство, — обратился он к моему отцу, — прошу поцеловать от меня ручку вашей уважаемой супруге.

Гедеон Липтак изысканно поклонился, и мы, вежливо простившись, вышли из его кабинета. Проблема моей безработицы был разрешена.