Читаем Паноптикум полностью

Я собственными ушами слышал, как один самовлюбленный кретин, прочитав «Западню», горестно воскликнул: «До чего гадки эти пьяные пролетарии!» Это еще, конечно, вопрос, как могло произойти такое извращение смысла произведения: зависит ли это от глупости читателя или от специфики самого натурализма? На прошлой неделе, когда ты читал «Мадам Бовари», ты подобным же образом скомпрометировал Флобера, сказав о господине Омэ: «Как ужасен такой выскочка из мещан!» И тебе не пришло в голову, что ты сам похож на господина Омэ. Ведь если в один прекрасный день к тебе в банк явится Этьен, которым ты безмерно восхищаешься, то, я совершенно уверен, ты дашь ему такого пинка, что он будет лететь, не останавливаясь, до самых тюремных ворот! Неужели ты не видишь, что и Золя, и Флобер, и многие другие писали о тебе и против тебя? Тебе уже никакая литература не поможет: ты не понимаешь ни одного произведения. Даже читая «Гулливера» или «Дон-Кихота», ты будешь узнавать в лилипутах и в Санчо Пансе не себя, а своих друзей и знакомых; над благородным рыцарем Дон-Кихотом ты просто посмеешься, не замечая того, что, по существу, смеешься сам над собой.

И даже Вольтер не проймет тебя своим «Кандидом», потому что ты обязательно скажешь, что философия Лейбница глупа, книга Вольтера умна, а судьба Кандида трагична, но независимо от всего этого ты вместе с Лейбницем будешь по-прежнему считать свой мир самым прекрасным из всех воображаемых миров. Такой читатель, как ты, сводит на нет всю мировую литературу, потому что, во всем соглашаясь с автором, он сам остается прежним. Если бы ты был верен себе, то швырнул бы книгу Золя в угол и назвал Этьена бунтарем и хулиганом. Но ты не сделаешь ничего подобного, как раз наоборот: ты прикажешь переплести книгу и поставишь ее на самое видное место в своей библиотеке. Ты приходишь от этой книги в восторг, брыжжешь слюной от восхищения, но если ты прочитаешь в газете о забастовке горняков, как это случилось совсем недавно, то ярость твоя не знает границ, и о рабочих, которые даже не требуют особых благ, а просто небольшого повышения платы, ты скажешь: «Дай им палец, отхватят всю руку!» Неужели у тебя не хватает фантазии, чтобы вообразить, как таинственной ночью с книжных полок сойдут Гулливер и Дон-Кихот, студент Раскольников и Хромой бес, Акакий Акакиевич и мадам Бовари, Кандид и тысячеликое чудище «Человеческой комедии»; господин Бержере и Фома Гордеев, подозрительный доктор Фауст с почтенным Мефистофелем и, наконец, Этьен из «Жерминаля» и устроят такой бунт, что даже маленький бездарный Наполеончик заберется со страху к тебе на колени и ты сам немедленно начнешь судебное преследование против всей мировой литературы, обвинив ее в незаконном вторжении в частную квартиру. А если к тебе придет Этьен и призовет тебя к ответу за лицемерное восхищение им, что ты тогда скажешь в свое оправдание?

Отец положил книгу и сигару, которую он все это время держал в зубах, передвигая из одного угла рта в другой. Он был ошеломлен, восприняв мой неожиданный вопрос как пощечину. Мы с ним никогда еще не обсуждали литературных вопросов. У него всегда имелось в запасе несколько фраз, приготовленных на тот случай, если в тесном дружеском кругу ему приходилось заклеймить или превознести какую-либо книгу. Его критическая гамма состояла примерно из следующего: «прекрасное произведение», «не в бровь, а в глаз», «много шума из ничего» (когда в книге было много теоретических рассуждений и мало действия), «очень мило написано» (это он говорил главным образом о сатирических произведениях), «чепуха» (когда сюжет был фантастичен) и, наконец, «настоящее искусство» (если автор облекал свою точку зрения в блестящую форму).

Отец решил ответить на заданный ему вопрос отчасти для поддержания своего авторитета, а отчасти просто потому, что было воскресенье, когда человек может позволить себе поболтать о всяких пустяках.