Из-под упавшей декорации тихо и степенно выполз на свет божий толстый Трамплинг, уже загримированный для следующего действия. Глаза его были густо обведены красной краской, и действительно казалось, что их уже выжгли каленым железом. Это обстоятельство еще больше усилило ярость детей: они в смятении бегали по сцене, сокрушая на своем пути все, что только им попадало под руку. Однако нашлись и предатели, которые прятались за мамиными юбками, но на них обратил особое внимание курносый мальчик. Чтобы еще больше увеличить адский шум, одни свистели в свистки, извлеченные из глубины карманов, другие спрыгнули в оркестр и стали во всю силу легких дуть в осиротевшие трубы, третьи занялись арфами, дрожащий голос которых прозвучал в последнем вздохе порванных струн, как стон умирающих на поле брани.

Фридьеш метнулся к Трамплингу и вдруг воскликнул:

— Ой, да ведь он — тетенька!

— Как? Что? Тетка?!

Таким образом, даже бедному пастушку не удалось избежать хорошего пинка.

Цели мятежа больше не существовало, идеал рухнул и был оплеван, бунт превратился в истерическое неистовство обманутой толпы.

Лишь немногие встали на защиту Трамплинга, презрев тот факт, что он внезапно оказался дамой; остальные заливались смехом и бегали по пыльной сцене, совершенно не обращая внимания на то, что на них были новые с иголочки платья.

Зиа, растеряв свои бантики, вся в грязи, выползла из-за королевского трона; под ее разорванным в клочья платьицем величественно сверкало покрытое золотистым пушком тело. Я бросился к ней, но теперь уже не поцеловал ее, а действительно укусил. Зиа завизжала и кинулась к матери, которая в отчаянии ломала свои жирные руки. Какой-то пожилой господин стоял в углу сцены, аплодировал нам и кричал:

— Браво, ребята! Браво! Так им и надо!

Преданный своему делу учитель гимнастики тоже прибежал стремглав на сцену и заорал во все горло:

— Смирно! Гимназисты, направо! Ученики начальной школы, налево! Выстроиться!

Но кто-то сзади дал ему ужасающий пинок ногой.

Кто знает, во что еще мог вылиться этот бунт, если бы одному человеку, облеченному чрезвычайным доверием, не пришла в голову блестящая мысль ввести в действие механизм дождя. С веревочного потолка сцены вдруг хлынул ливень; вода грубо и немилосердно заливала обломки декораций, порванные маскарадные костюмы, а вместе с ними и детскую орду на сцене. Все бросились куда глаза глядят: Зиа, крякая как утка, зарылась лицом в мамину юбку; курносый мальчик побежал в направлении артистических уборных, совершив по пути такую непристойность, которая казалась просто невероятной, учитывая возраст этого веснушчатого господского сынка и общественное положение его папаши. Родители были явно шокированы поведением своего чада.

На поле битвы остался лишь один Фридьеш, запыхавшийся и расстроенный.

Когда мы сели в автомобиль, мать начала было ругать меня, но отец прикрикнул на нее.

— Потерпи до дома! — строго сказал он, показывая глазами на шофера, а тот прошептал мне на ухо:

— Чудесно! Могу смело сказать, что это было просто чудесно! Самый последний уличный мальчишка такого не придумает!

Щеки Фридьеша еще горели огнем, но в глазах уже светилась грусть. Он молча уселся рядом с шофером и только время от времени вытирал платком мокрое лицо.

Когда мы приехали домой, первым вошел в переднюю отец. Он снял пальто, спокойно повесил его на вешалку, делая все это подчеркнуто не торопясь, потом подозвал к себе Фридьеша и, не говоря ни слова, залепил ему две здоровенные оплеухи.

ВЕРУЮЩИЙ И ВЕРООТСТУПНИК

(Из дневника сына одного банкира)

Вступление,

^{или поучительная беседа, во время которой верующий откровенно говорит с вероотступником, а вероотступник — с верующим}

В двадцать один год я достиг того обычного состояния интеллигентных молодых людей, которые делят человечество на две большие группы: гениев и идиотов. Одно из этих диаметрально противоположных званий человек, однако, получает не по каким-либо своим личным качествам, а в зависимости от миросозерцания того класса, к которому он принадлежит. При всем своем чрезмерно индивидуалистическом умонастроении я томился по коллективизму, так как видел в нем самые прогрессивные формы утверждения личности. В приниженной же всякими ограничениями и фальсифицированной демократии, при которой каждый свободен работать столько, сколько ему вздумается, однако если не работает высунувши язык, то может и умереть с голоду (хотя то же самое с ним может случиться, пока он пребывает в поисках работы), в этой самой «демократии» я видел наижесточайшее угнетение личности.