Его вой буквально вытолкнул женщину сперва из пещеры, а затем и из леса, где росли черные ели. Она обнаружила, что вновь находится среди бесплодной северной равнины.

Мхиби закричала.

И волки ответили ей. Торжествующе.

Они вновь нашли свою жертву.

Чья-то рука коснулась ее лица.

— О боги, у меня просто мороз по коже.

Голос был знакомым, однако Мхиби не могла вспомнить, кому он принадлежит.

— Есть вещи, которые превосходят наше понимание, Мурильо, — сказал другой мужчина. — Взгляни-ка на ее щеку. Видишь?

— Наверное, поцарапала себя во сне.

— Друг мой, да ей и руки не поднять. И потом, у нее под ногтями нет крови. Эти раны нанес ей кто-то другой.

— О чем ты говоришь? Я же все время был здесь, рядом с ней. Ни на шаг не отлучался. Даже безумная рхиви с гребнем сегодня не приходила. Когда я в последний раз заглядывал в повозку, на щеке у Мхиби не было этих царапин.

— Потому я и говорю: здесь кроется какая-то тайна.

— Знаешь, Колл, не нравится мне все это. Ну как ночные кошмары могут выплескиваться в реальный мир? Что бы ни преследовало бедняжку во сне, разве это способно покалечить ее физически?

— И тем не менее доказательства перед тобой.

— Я уже боюсь доверять своим глазам. Колл, так дальше продолжаться не может.

— Согласен, Мурильо. Как только доберемся до Капастана, то при первой же возможности…

— Да уж, ни минуты лишней не задержимся. А теперь хватит слов. Разворачивай повозку. Нужно найти пару волов — и в путь. Чем раньше мы окажемся в городе, тем лучше.

Глава двадцатая

История эта была рассказана без всякой нравоучительной цели. Там нет согревающей душу морали, ибо смысл ее, любезные читатели, заключается лишь в тоске по несбыточному.

И кто бы мог подумать, что повествование сие все же обретет логический финал?

Центральная часть громадного дворца — самое его сердце — скрывалась внутри скалы. Морские волны, рождавшиеся к востоку от бухты, яростно бились о подножие утеса, и поверхность его не успевала просыхать от брызг. Берега Коралловой бухты густо усеивали обломки кораблей и лодок. Восточная граница залива была отчетливо видна даже в пасмурную погоду: там его воды резко сменялись чернильной глубиной океана. Городская гавань представляла собой узкую извилистую расселину в подветренной стороне утеса, этакий бездонный подводный каньон, который практически рассекал город надвое. Гавань не имела внутренней акватории, где могли бы швартоваться корабли, которым не хватило места у причалов. В этом порту не было ни доков, ни пристаней. На крутых каменных уступах высекли длинные узкие пирсы, к которым вели деревянные мостки. Но даже когда корабль подходил к причалу, он не мог бросить якорь или закрепить канаты. Никакой якорной цепи не хватило бы, чтобы достичь дна, а причальные кольца, ориентированные на верхнюю кромку прилива, располагались так высоко, что и не дотянуться.

Однако этим диковинные особенности Коралловой бухты не исчерпывались. Над нею, на высоте, вдвое большей, чем мачты крупных торговых кораблей, была натянута хитроумная паутина толстых канатов, которая покрывала все пространство над гаванью, а внизу, на канатном основании, теснились лачуги якорщиков. «Люди-кошки» — так называли их в Коралле. То было почти отдельное племя портовых рабочих, виртуозно овладевших одним-единственным ремеслом — забрасывать якоря наверх и закреплять тросы на почти отвесных скалах по обе стороны гавани. Передавая свои навыки по наследству, они превратили это ремесло в настоящее искусство.

Отсюда, с широкого дворцового парапета, обращенного к морю, лачуги «людей-кошек», построенные из обломков потерпевших кораблекрушение судов, с крышами, крытыми шкурами и парусиной, казались просто камешками и сором, какой обычно оседает по берегам залива. С такого расстояния даже толстые канаты выглядели тоненькими ниточками. Однако сейчас поселение якорщиков не обнаруживало никаких признаков жизни. Между лачугами не сновали фигурки людей, из кривых труб не поднималось ни одной струйки дыма. Обладай Ток-младший орлиным зрением, он бы и сам разглядел просоленные мумии, валявшиеся среди канатов. А так ему приходилось верить на слово стражу Домина, что стоял рядом с узником и неторопливо рассказывал.