Читаем Падение Света полностью

— Один мужчина, — сказала она. — Весьма достойный мужчина, коего я люблю как сына. — Она вздохнула, слезы жгли глаза. — Он уже отвернулся, как и она от него. Бедный Аномандер.

— Сын убивает любовника ради того, кто назовется ему отцом. Нужда порождает безумие, верховная жрица.

— Нас ждут трудности. Аномандер уважает Драконуса, и это чувство взаимно. В нем великое доверие и более того: в нем искренне влечение. Как мы разрушим всё это?

— Долг, — ответил он.

— То есть?

— Мужчины превыше всего ценят долг. Это доказательство их цельности, они решили жизнью доказывать свою честь. — Он смотрел ей в лицо. — Битва близится. Против Урусандера Аномандер будет командовать дом-клинками Великих и Малых Домов. Возможно, и возрожденным Легионом Хастов. Вообразите поле битвы, силы встали лицом в лицо. Но где вы видите место лорда Драконуса? Во главе его превосходных клинков, столь умело истребивших погран-мечей? Он тоже встанет ради чести?

— Аномандер его не отвергнет, — шепнула она.

— И тогда? — спросил Райз. — Когда знать увидит, кто готовится биться на их стороне? Не отступят ли они в сторону, придя в ярость — нет, в бешенство?

— Погодите, историк. Аномандер наверняка устыдит высокородных союзников за оставление поля боя.

— Возможно, вначале. Аномандер увидит неизбежность поражения. И постыдной капитуляции перед Урусандером; он наверняка усмотрит в этом вину Драконуса с его широким жестом. Сдаться в плен из-за гордыни Драконуса? Но консорт останется непреклонным — по-иному не может быть, ведь он примет требование уйти как измену. Более того, решит, будто его приговорили к смерти… тогда, Ланир, они набросятся друг на друга.

— Знать разнесет весть о разрыве дружбы, — кивнула она. — Драконус будет изолирован. У него не будет надежды победить такую коалицию. Эта битва, историк, станет концом гражданской войны.

— Я слишком люблю нашу цивилизацию, — сказал Райз, словно пробуя слово на вкус, — чтобы увидеть ее распад. Матери Тьме ничего не нужно знать.

— Она никогда не простит Первенца.

— Да.

— Честь, — сказала она, — ужасная штука.

— И тем ужаснее наше преступление, верховная жрица: мы будем ковать оружие в пламени единства, будем питать пламя, пока оно не выгорит. Для вас он словно сын. Не завидую вам, Ланир.

Голос звенел в уме, поднимаясь из раненой души. Породившая крики боль была невыносима. Любовь и измена на острие одного клинка. Он ощущала, как ворочается лезвие. «Но я не вижу иного пути! Неужели Харкенасу суждено умереть в огне? Солдаты Урусандера станут наглыми разбойниками, разбойники возьмут власть полную и бесконтрольную? Мы обречены сделать правителями любовников войны? Скоро ли Мать Тьма узрит глаза хищника, когти, вцепившиеся в подлокотники трона? Ох, Аномандер, мне так жаль». — Я заключу преступление в зеркало, — сказала она сломанным голоском, — чтобы выло, никем не слышимое.

— Думаю, Синтара вас недооценивает.

Она потрясла головой. — Уже нет. Я ей написала.

— Неужели? Тогда дела начинают ускоряться.

— Увидим. Она еще не ответила.

— Вы адресовались к ней как к равной верховной жрице?

Она кивнула.

— Тогда вы использовали фамильярный язык, в самом первичном смысле слова. Она клюнет на наживку.

— Да. Тщеславие всегда было слабым местом в ее укреплениях.

— Мы составили здесь скорбный список, Ланир. Когда крепостей слишком много, осада становится способом жизни. В таком мире каждый заканчивает день в одиночестве, со страхом глядя на запертые двери. — Грусть сделала его лицо более резким. — Весьма горький список.

— И каждое имя — шаг по пути, историк. Не дано вам удержать этот пост, столь вознесенный над миром. Теперь, Райз Херат, придется пройтись среди нас.

— Я не запишу этого. Я изгнал из сердца такую привилегию.

— Кровь на ваших руках, — сказала она без особого сочувствия. — Когда всё будет сказано и сделано, можете омыть их в реке. А пока река бежит и бежит, правду не отыскать, и никто не поймет, в чем ваш грех. Или мой.

— В нужный день вы встанете на колени рядом со мной, верховная жрица.

Она кивнула. — Если существуют шлюхи истории, Райз, то мы явно из их числа.

Он смотрел на нее как приговоренный.

«Видишь, женщина? Зеркала повсюду».