Читаем Ожоги полностью

Время от времени я поднимала руку вверх, проверяла, не стукнемся ли сейчас о потолок. Боль в голове, до того почти невыносимая, перешла в какое-то непонятное ощущение — казалось, голова отделилась от туловища и теперь плывет где-то в недоступной вышине. К сожалению, каждый раз, когда я отпускала веревку и начинала нащупывать потолок, голова возвращалась на место с сокрушительным приступом боли. Интересно, а наркоманы ощущают то же самое? Может, и Сериз именно за этим пришла на Рапелек — уколоться и ощутить, как голова отделяется от туловища?

В голове у меня опять завертелись слова какой-то дурацкой считалки, слова вылетали помимо моей воли, я не могла остановиться, но и слушать себя тоже не могла. Перед глазами замелькали огненные точки, напряжение становилось невыносимым. Настоящее и прошлое — все смешалось; потом осталось только настоящее — веревка, напряжение в мышцах, жжение в ладонях, звук собственного голоса, повторяющего дурацкие считалки.

Вдруг наша коробка остановилась; веревка больше не двигалась. Я еще некоторое время пыталась тянуть, потом поняла — мы добрались до конца линии, веревка кончилась. Если мы отсюда не выберемся, это будет и наш конец.

Я села на пол. Мои колени, уставшие от напряженного подтягивания вверх, протестующе заныли.

Дотянулась рукой до двери подъемника — она не была горячей. Переползла на другой конец, к матрасу, и прислонилась к нему спиной, так что ноги упирались в дверь. Она была не заперта, чего я вначале боялась, но открывалась с трудом. Я покрепче оперлась о матрас и дрожащими ногами толкнула дверь. Она заскрипела. Я подняла колени к груди и толкнула еще раз, что было силы. Дверь открылась.

Я выползла и повернулась к тетке. Да, годы беспорядочной жизни сделали свое дело — она все еще была без сознания, хотя и дышала, правда неровно.

Я подняла ее, прислонила к стенке, а сама пошла, вернее потащилась, едва волоча ноги, по коридору. Мы были теперь на одном из верхних этажей, в свете луны и уличных фонарей идти стало гораздо легче. Издалека доносились звуки пожарных сирен, я различила стук пожарных насосов. Ну, теперь все… Единственное, что остается сделать, — это найти окно, надо, чтобы меня увидели снаружи.

Я шла и тихонько напевала: «Любовь всегда выход найдет. Ночью и днем, в стужу и в зной любовь всегда будет со мной». Я почти плыла по воздуху. И со мной — был кузен Бум-Бум; мы с ним пошли кататься на коньках на замерзшую лагуну и кружились, кружились до тех пор, пока не свалились на лед. Мы пошли тайком, так что в случае чего спасать нас было бы некому. Но мы решили: первый, кто дрогнет, — трус. А уж я-то ни за что не хотела им быть. Бум-Бум лучше меня катался на коньках, но что касается смелости, то уж — дудки!

Я знала — он где-то около меня. Я катилась и катилась, выкликала его имя, открывала каждую дверь — его не было. Я подошла к окну и выглянула.

Кузена не было и там — на меня смотрело только мое собственное отражение в стекле. За окном виднелась пожарная лестница.

Я попробовала окно — заклеено и забито наглухо. Я огляделась в поисках какого-нибудь инструмента, но вокруг было пусто. Тогда я подняла свою слабую, дрожащую ногу и ударила. Стекло треснуло. Я ударила еще раз, посильнее. С треском вылетела вся рама.

Я глянула вниз. Здание полыхало, огонь шел наверх. Мы, оказывается, на третьем этаже, и сейчас, пока не поздно, надо спускаться. Пожарная лестница — здесь, значит, мы находимся в задней части здания, а пожарные машины, конечно, работают с другой стороны, на фасаде.

Я потащилась по многомильному коридору обратно к Элине. Она все еще хрипела там, у подъемника. Я вытащила матрас и снова водрузила на него тетушку. Надела свои лямки. Когда-нибудь, наверное очень скоро, тело откажется повиноваться бессмысленным приказам, которые отдает всемогущий мозг… Ну а пока — вперед, лошадка, труба зовет.

Я дотащила матрас с тетушкой до окна, за которым была пожарная лестница, спустила Элину на пол, потом обмотала правую руку рубашкой и с силой выбила остатки рамы и стекла. После этого вытащила матрас на площадку пожарной лестницы, подняла тетушку — все мои мышцы, казалось, взорвались при этом последнем усилии — и положила ее на матрас.

— Вот, тетечка, теперь подожди меня здесь. Пойду за подмогой, одной мне больше не справиться. Не волнуйся, дыши глубже.

Медленно, на каждой ноге по тяжелой гире, я перевалилась на лестницу и в каком-то беспамятстве поползла вниз сквозь облака дыма; добралась до конца пожарной лестницы, повисла на ней и, чувствуя, что последняя проржавевшая перекладина вот-вот отвалится, спрыгнула на землю. Пробилась сквозь дым и заковыляла на другую сторону здания. Там было столпотворение: пожарные, любопытные, полиция… Ко мне подошел человек в форме и строгим голосом сказал, что здесь очень опасно и что никому не разрешается заходить за полицейские ограждения.

— Там… моя тетка, — выдохнула я. — На другой стороне, на пожарной лестнице… Когда начался пожар, мы с ней были в подвале. Спасите ее.