Последние три строчки просто сбивают меня с ног, образно, конечно. Если бы я стояла и ходила, как прежде, скорей всего не заметила бы их. А сейчас я даже перечитываю их снова. Как же она додумалась до такого? С одной стороны, такая безысходность в этом стихотворении, такая неизбежность смерти! «Все губы со временем исчезнут!» Для меня они уже исчезли. Никто не захочет прикоснуться ко мне, Антона понять можно. Но полюбить часы болезни! Как это? А вообще, если подумать, что мне лежать так ещё лет пять или десять, то только и остаётся полюбить. Честь и хвала Эдит, которая подсказала выход больным и безнадёжным. Крайне заинтересованная, я, наконец, пролистываю книгу от начала до конца и нахожу фотографии и коротенькую биографию. Я вижу пятилетнюю Эдит в пышном платье и с недетским взглядом, Эдит – школьницу, Эдит перед окончанием школы. Здесь она, наверное, моя ровесница, но выглядит двадцатилетней. Вижу дом в Рощино, а вот Эдит с котом, очень похожим на моего нового друга. Какая страшная надпись внизу – её последняя весна. Последняя. Самая-самая последняя… И вот умирающая Эдит в постели. Какая красивая и совсем не грустная. Скорее, светлая, задумчивая и спокойная. Но куда она смотрит и что она видит? Мамочка! А это – осиротевший кот. Лежит в печке и тоскует по своей хозяйке. Холодная комната, простая посуда, даже остатки молока в кувшине, а он с закрытыми глазами. Но я же вижу, что он не спит. Он просто закрыл глаза и страдает без своей бедной Эдит, которая умерла такой молодой, не дождавшись счастья, обречённая искать его в «долгих часах болезни».

Я даже не заметила, что громко заревела. И плачу я оттого, что мне ужасно жалко Эдит и её одинокого кота. Они будто замерли в той страшной эпохе, в разорённой и одичавшей стране; и уже не фотографии, а настоящая картина повисла перед моими глазами, и это она источает из них слёзы. Я плачу и не могу остановиться. Она писала такие стихи, была такой талантливой, не то, что я; а теперь лежит столько лет в могиле, и никто о ней не помнит. На мои рыдания прибегают отец и Ольга Петровна, но я не в силах объяснить им, что со мной. Я всегда страдала тихо, и сейчас они решили, что у меня приступ боли. Отец кинулся звонить врачу, а Ольга Петровна прижала меня к себе.

– Плачь почаще, – сказала она своим низким грубоватым голосом. – Нельзя же всё время молчать.

К приезду врача я постепенно успокоилась. И как только он вошёл, заявила, что хочу коляску.

– Умная девочка, – сказал врач. – Готовьте денежки, папаша.

Глава пятая

Новенькое кресло второй день стоит возле кровати, но пока в нём побывал только кот. Он и сейчас лежит в нём, изредка поглядывая на меня прищуренным глазом. А я так и не решаюсь залезть в коляску. Мне кажется, что пока я лежу – я просто больной человек, а если я сяду в инвалидное кресло – это уже приговор. Кот всё косится на меня, и я слышу вопрос:

«Когда поедем?»

– Не знаю, кот. Я боюсь.

«Нашла, чего бояться. Садись и езжай».

– Я ещё подумаю.

Кот неодобрительно фыркает и не удостаивает меня ответом.

Проходит ещё день, и с помощью Ольги Петровны я всё-таки водружаюсь в кресло. Моя цель – доехать до компьютера. Стараясь не смотреть на собственные ноги (две жалкие лапши), я выезжаю в другую комнату. Как давно я не была здесь! Всё почти как при маме, только больше чистоты. Ей не хватало времени доводить квартиру до стерильности, а отец, преданный поклонник чистоты (жалко, что не в отношениях), всё время злился. А вот Ольга Петровна для этого сюда и приглашена, поэтому всё кругом блистает и сияет. Она напоминает мне тех двух тёток, не помню, из какой рекламы. Вот папаша, наверное, счастлив теперь. И мамы нет, и порядок как раз по его вкусу. Странно, что он не привёл ещё свою подружку. Видно, выжидает подходящего момента. Да ну его! Хорошо, что его нет дома, и я могу спокойно потрогать мамины вещи без его фальшиво-сочувственного взгляда. Но выясняется, что спокойно брать в руки я их не могу, лучше даже не начинать. Я вздрагиваю, и любимый мамин фарфоровый кувшинчик выпадает из неслушающихся пальцев. Я спешу переместиться к компьютеру. Полчаса – и мне уже дурно. Поиски в Интернете ничего не дали. То есть страничка нашлась, но она не открылась. Сколько я не пыталась – не открылась! Не было на свете никакой Эдит Сёдергран. Кто угодно был или есть, а её – никогда. Нужно ехать в библиотеку. Осмелюсь ли я? Конечно. Поеду, когда все будут в школе, и меня никто не увидит. Сегодня уже поздно, а завтра я так и сделаю.

Всю ночь я елозила по кровати, насколько мне позволяли мои полуатрофированные мышцы. Меня охватило нездоровое возбуждение оттого, что завтра я снова вдохну уличный воздух оттого, что вновь увижу людей, а они меня.