Читаем Озеро Радости полностью

— Интимное занятие, которому я хочу тебя научить, называется «археологический брудершафт». Видишь ли, археологам так важно работать в команде, так важно страховать друг друга во время сложных и зачастую опасных для жизни операций по вычищению черепков щеточками, что постепенно они со своими партнерами сливаются в одно целое. Четыре руки превращаются в две, а то, не побоюсь этого слова, и в одну. Все части тел археологов начинают работать абсолютно синхронно. Иначе черепок не выкопать.

Он протягивает ей полный стаканчик с молоком, второй берет себе. И продолжает, уже держа молоко у груди:

— Соответственно, когда археологи садятся пить, они не могут это делать методом обычных людей. — Его рука переплетается с ее рукой, как при традиционном брудершафте. — Каждая секунда жизни археологов должна быть посвящена отработке навыков совместной работы, иначе не выжить. А пьют они часто, большую часть того времени, что не копают, иначе в нашем климате можно отморозить себе интуицию. — Тут он подносит свой стаканчик с молоком к ее лицу. — А потому «археологический брудершафт» комбинирует попойку и парный танец. Он подразумевает, что партнеры употребляют нектар из бокалов друг друга.

То, что следует дальше, оказывается самым странным гастрономическим опытом за всю Ясину жизнь. Она пробует сконцентрироваться на его стаканчике, из которого пытается пить, и тотчас разливает свой на археолога. Затараторив испуганные извинения, она понимает, что, для того чтобы довести «археологический брудершафт» до конца, нужно полностью забыть о себе и делать глотки автоматически, полностью перенеся фокус внимания на того, кто пьет с тобой. Именно за его губами нужно следить, именно свою руку, наклоняющую стаканчик, нужно отслеживать и контролировать. Она пробует, и он подыгрывает ей, большими глотками поглощая все молоко из ее чаши — она в это время приканчивает то, что он аккуратно переливает в нее. Ей нравится это мелькнувшее на секунду ощущение эмпатии, которое вызывает взаимное угощение, эта внимательность к другому и эта зависимость от него, как нравится и его веселое заключение:

— Ну а после брудершафта, чтобы разделить яд, который мог оказаться в вине, брудершафтируемым полагается поцелуй!

Она закрывает глаза и чувствует, как вздрагивают ее веки, но собутыльник продолжает:

— Однако. Поскольку нас с тобой не связывает тесная дружба двух археологов, поскольку мы не раскапывали с тобой черепков и поскольку я боюсь изранить твои губы своей жесткой щетиной, яд будем делить по шекспировской схеме, то есть через ухо, царствие небесное бедному отцу Гамлета!

С этими словами он наклоняется и, щекотнув ей шею бородой, быстро прикасается к ее мочке губами.

— Теперь мы настоящие друзья и можем переходить на вы, — торжественно произносит он.

С Ясей что-то происходит от слова «друзья», но она не может точно понять своих ощущений. Дружба ведь это так прекрасно. Когда ты даешь, ничего не ожидая взамен. Когда готов проснуться среди ночи и бежать на помощь другому и он сделает также — она читала об этом. И вот все равно ощущение, будто на середине оборвался фильм, который казался очень красивым. Или что лопнул воздушный шарик, а тебе пять лет. Или что книга, которую ты пробовал читать на немецком, с трудом разбираясь в прихотливо-причудливых сочетаниях знакомых букв, в ненужных удвоениях и необычных окончаниях, оказалась написана на фламандском, и это объяснило многие смысловые нестыковки в уже увиденном и окончательно лишило надежды закончить полупонятный текст. Три этих таких разных примера, описывают по сути одно — то чувство, которое охватило Ясю, затмив ее способность участвовать в разговоре, понимать шутки и шутить в ответ и, главное, смотреть собеседнику в глаза.

Потом они сидят с хлопцами у костра, и она слушает истории про найденные в курганах переплетенные друг с другом скелеты, так, будто из мертвых тел во время погребения язычники свивали узор; про женские останки, захороненные вертикально, с отсеченной головой, установленной на одно из плеч; про то, какие сны снятся после этого; наконец, увидев, что девушку это все почему-то не пугает, несмотря на сгустившуюся вокруг костра темноту, они начинают наперебой — причем с большим знанием дела, как о лучшем друге, — рассказывать небылицы про Всеслава Чародея, который мог одновременно, с разницей в три дня, летописно фиксироваться то в Киеве, то в Полоцке, что, как убеждены партизаны, прямо доказывает: дядя был колдуном и умел по-донхуановски обращаться в птицу. А Яся смотрит в огонь, и сердце у нее — такая большая птица, что парит над облаками и с трудом угадывает движения и разговоры людей внизу, там, где эти облака образуют ползущие по ландшафту тени.