Читаем Озеро Радости полностью

Яся всматривается в лицо царицы и не может понять, красили ее щеки, перед тем как уложить ее в золотое ложе, или нет. Все мумии мира, от уже упомянутого ранее пассажира броневика до Тутанхамона или перуанской Хуаниты, не выглядят не просто «спящими» или «живыми», они не выглядят людьми — они черные, они желтые, они ссохшиеся, они страшные, как страшна любая попытка выдать мертвое за живое. Женщина, вмурованная в странную охристую плиту, спит, она сейчас встанет, поправит обручи на запястьях, улыбнется и, пританцовывая, выйдет на свет. И мужчины будут глядеть ей вслед и мечтательно вздыхать, а женщины — провожать глазами и учиться грации, легкости, игривости — жизни.

— Вызвали грузовик, подняли цепями, — продолжает свой рассказ Ирина Трофимовна. — Тогда ведь везде националисты были. Зенон Позняк, фронт этот его. Все по-белорусски было, в совет депутатов тут у нас тоже, знаете, прошли такие. Озабоченные. Так, короче, уж они с ней носиться начали! Ходили, кричали тут: «державный символ», «державный символ»! Хотели ее чуть ли не в гербе канонизировать. Мать-заступница, понимаете? Но тут власть сменилась. Этих из райсовета подвинули капитально, сейчас ходят по городу, кудлатые. Царица тут осталась. А я так считаю, что и правильно — еще потеряли бы по дороге, как те кофры с монетами. А так — лежит, видите. Аккуратно тут, тихо, все условия. Я ее с вспышками запрещаю снимать, чтобы не слепило.

Яся замечает, что на боковом срезе прозрачной глыбы проковырян шурф, заглубленный на несколько сантиметров. В месте шурфа субстанция, в которую запечатана царица — белесая, она потеряла свою прозрачность там, где ее тронул инструмент.

— Я тут спросить хотела… — шепотом произносит Яся.

— Да вы не стесняйтесь ее! — пренебрежительно машет музейщица в сторону бубнящей молитвы-заклинания бабули. — Она каждый день приходит, сидит целый день, с экспонатом разговаривает! Она не буйная!

Яся пожимает плечами и хочет объяснить, что шепотом заговорила, дабы не тревожить покоящуюся царицу, а не из-за бабули. Но иные реплики выглядят чудно даже в присутствии запечатанной в прозрачную глыбу женщины.

— Что это? Янтарь? — произносит она чуть громче. — Как они ее в янтарь закатали?

Директор музея снова включает поясняющий тон:

— Нет, это не янтарь! Это смесь сосновой смолы и пчелиного меда с добавлением каких-то консервирувующих компонентов, которые удержали бальзамирующий раствор от засахаривания и помогли ему затвердеть.

Яся трогает глыбу ногтем — на ощупь она твердая как камень.

— На экспонате много прекрасно сохранившихся украшений: головной убор, ремень, обувь. Тщательное изучение их материала, техники обработки кожи помогло бы лучше понять быт и культуру наших предков. Но попытка аккуратно вскрыть плиту, чтобы добраться до тела, ничего не дала. Ученые предположили, что дальнейшее рассверливание приведет к повреждению экспоната. Поэтому решено было оставить ее в покое.

— Это хорошо, — шепотом говорит Яся. — Это нетипично, но хорошо. Что у нас в стране кого-то решили оставить в покое. А кем она была? — Яся хочет спросить «при жизни», но у нее нет уверенности в том, что о жизни царицы можно говорить в прошедшем времени в комнате, ей посвященной.

— Она была человеком удивительной и трагической судьбы, — заявляет музейщица так, как будто рассказывает про расстрелянную во время Великой Отечественной войны партизанку. — К тому же — девушкой глубоко несчастной в личной жизни.

В последовавшей за этой фразой паузе Ясе явственно слышатся признаки того, что Ирина Трофимовна между пребыванием в статусе школьной отличницы и нынешним статусом бабушки сама успела побывать девушкой глубоко несчастной в личной жизни.

— У нее была любовь, которую отняли у нее насильно, — говорит музейщица трогательно дрогнувшим голосом.

Яся бросает быстрый взгляд на двойной подбородок, на грудь, превратившуюся во что-то вроде окопного бруствера, из-за которого выглядывает вся остальная Ирина Трофимовна, и ее разбирает удивление по поводу того, что человека с такой фигурой, с такими кусками помады на неровных губах, с такими подведенными бровями кто-то мог сделать глубоко несчастной в личной жизни. Как это часто бывает, с этой мысли Яся нелогично перескакивает на собственную судьбу, пытаясь найти в ней повод для подобного интимного вздрагивания голосом. Она осознаёт, что ничего теплей момента, когда несуществующий отец катал ее на карусели и рассказывал про Луну, у нее не было.

— А правду говорят, что она всех жалеет, кого больше некому жалеть?

— Кто ж вам знает! — пожимает плечами музейная работница. — Она ж, видите, не слишком такая разговорчивая у нас.

— Правда, моя ты девунька! — бормочет из угла бабуля по-белорусски. — Она обо всех нас хлопот имеет, день и ночь, день и ночь. Печет солнце — она ветерком обдувает, чтобы в гряды не повалились. Ударит мороз — милостью своей, как ручником, укутывает, чтобы не замерзли.

— А почему говорят, что она Царица не только Земная, но и Небесная?

— Ну, я в так сказать мифологии не очень сильна, — мнется Ирина Трофимовна.