Читаем Озеро Радости полностью

Яся внимательно наблюдает за происходящим и начинает понимать, что это ей напоминает. У Борхеса есть рассказ, где все мужчины Вавилона каждый лунный год тянут жребий: кто-то становится рабом, кто-то проконсулом. Кого-то объявляют невидимым и, как бы он ни кричал, его не услышат, как бы ни крал хлеб — не накажут. Кому-то нужно бросить в воды Евфрата сапфир из Тапробаны, другому, стоя на вершине башни, отпустить на волю птицу (и все). Кто-то по этому жребию судьбы должен насыпать или убирать песчинки на морском берегу. Кто-то должен умереть (соответственно, кто-то — убить его).

Вот же вам, двадцать первый век, та самая лотерея в Вавилоне! Ценителя драм энд бэйса, способного отличить ритм на 140 ударов в минуту от ритма на 170, делают на два года пропагандистом здорового образа жизни в деревне Верхутино.

Сама Яся спокойна и скорей заинтригована: именная стипендия и девятка в качестве среднего балла гарантируют, что ее оставят в Минске, причем скорей всего — со свободным дипломом, ведь вакансий в столице не так много.

На протяжении четырех томительных часов разворачиваются сцены, драматизмом могущие дополнить прозрачные витражи с муками Господними: жизни ломаются с эффектным хрустом: сына диссидента шутки ради определяют в газету МВД, с гарантированным присвоением звания майора милиции, Лялю Гуринович, комичную факультетскую красавицу, прописывают в Клетное, причем в названии вакансии звучит что-то связанное с коровниками; квадратноголовый лопух, прославившийся авторским произношением слов «эстренный вызов» вместо «экстренного вызова» и «микстер» вместо «миксера», уходит на телевидение; кого-то берут даже на киностудию.

И вот в зале звучит ее имя. Яся встает, выходит к проходу, к ней поворачиваются. Кейс интересен в контексте ее фамилии, всем хочется знать, на какие вершины карьеры занесет ее воля отца. Министр считывает титул личного дела слишком быстро, без привычной остановки и вопроса «Не дочка?» То есть он в курсах. То есть поставлен в известность.

— У вас хороший балл, — говорит он напряженно. — И вы были именным стипендиатом. — Он делает паузу и вздыхает, как бы не зная, как произнести то, что ему произнести надлежит. — Но у вас — не минская прописка.

По залу несется вздох. Однокурсники, конечно, знают, что Яся живет в Тарасове, как знают и то, что Тарасово во многих смыслах больше Минск, чем Минск, во всяком случае уж точно больше столица, чем Минск, так как все люди, которые управляют этой страной, продают этой стране и контролируют эту страну, обретаются именно там, в пяти километрах от кольцевой.

— М-да, так вот, с учетом не минской прописки… И большого количества неудовлетворенных заявок из регионов… Которые нашей комиссии надо ведь кем-то закрывать… Мы решили направить вас в город Малыги… Ой, секундочку… Малымыги! Нет, не так: Мал-мы-ги! Это возле Вилейкского района Минской области. Вы поступите там в распоряжение идеологического отдела Малмыжского райисполкома и будете устроены на ту вакансию, которые отдел посчитает нужной.

Над залом несется «О-о-о-о!» Соседка по ряду явственно и отчетливо произносит: «Ну ни хера себе», не позаботившись снизить голоса, а министр опустил голову — он как бы сам понимает, что сказал что-то странное. Ясины ноги продолжают нести ее к проходу, и декан замечает это и обращается прямо к ней: «Все! Спасибо! Садитесь!» Маленькая девочка в Ясе хочет поддаться этому волевому распоряжению и испуганно устроиться в кресло, но что-то, какая-то сила, та самая сила, которая отвечает в нас за формирование характера, толкает ее вперед, толкает, несмотря на то, что уже и министр поднял на нее непонимающий взгляд, и методистка шипит: «Сядьте на место!»

Яся прорывается через такие тернистые чужие ноги, добирается, спотыкаясь, до прохода, вырывается в него, идет, прожигая глазами явно пугающееся пухлое лицо чиновника — он боится, что она вцепится в него ногтями? Ударит? Ведь он наверняка осознает, что, с учетом фамилии, и то и другое сойдет ей с рук. Потому что роли этого вот пухлого бобика и ее папы, чья фамилия стоит за половиной государственных инициатив, включая фонд того, чей портрет висит над сценой, — несопоставимы. Так вот, Яся выходит к сцене, поднимается по ступеням к самой трибуне, наклоняется к министру и, клокоча от бешенства, шепчет ему в лоб: «Это он распорядился? Он попросил? Он?»

И, ничего не видя от ярости, движется через трибуну и выходит парадной дверью, от души шарахнув полотном о косяк и понимая, что в ней что-то изменилось навсегда, навеки, и что так облегчающий жизнь талант возражать молча ей больше недоступен.

* * *