Читаем Оула полностью

Когда ребята вышли помогать Никите, Василий нетерпеливо подсел к Виталию. Ему не терпелось осмотреть ногу. Больной до предела измученный все же вздрогнул и приподнял голову, когда Василий взялся за ногу. Сняв бинты, он не верил собственным глазам: опухоль заметно спала. Изменился и цвет кожи. На том месте, куда они с Никитой сутки назад прикладывали алоэ, кожа размякла настолько, что походила на желто-зеленый студень. Воодушевленный Василий снова обложил больное место свежими, мясистыми листьями и плотно забинтовал сустав.

— Ну и как, доктор, — подал голос Виталий.

— Спи, — строго проговорил Василий, боясь сглазить.

Серый, тревожный день незаметно перешел в ночь. Василий поставил последний укол отцу.

— Все, теперь надежда только на чудо, — прошептал он брату.

Промокнув с лица капли пота и поменяв компресс, старший сын Оула опять присел подле отца. Василий не спал уже третью ночь. Он еле держался. Никита, видя как тяжело брату, больше не допекал своими сомнениями и вообще разговорами.

Под жалобные завывания за окном все тяжело уснули.

Первым очнулся Василий: «Никак завалило!?.. Почему так тихо!?». Он выскочил на улицу, но там было еще тише. Ни единого звука. Остановился воздух. Василий услышал, как стучит собственное сердце. Вернулся в избу.

— Как папа? — тихо со своего места спросил Никита. — И что там с погодой?

Отец ровно, спокойно дышал.

— Спит, — коротко и так же шепотом ответил Василий и добавил огня в лампе. — На улице абсолютная тишина и чистое небо. Иди, ногу посмотрим.

Вместе с пожухлыми листьями алоэ и желтоватой дрянью на бинте белели маленькие, острые косточки. Опухоль была едва заметной.

Василий долго смотрел на брата, который, сладко зевнув, счастливо улыбался во всю ширь своего скуластого лица.

— Ох, и упрямый же ты Никита!.. — и дал ему шутливый подзатыльник.

— Как там, доктор? — с надеждой спросил больной. По голосу чувствовалось, что ему значительно лучше.

— Жить будешь, — сурово ответил Василий.

— Зудится, спасу нет!

— Вот и хорошо. Значит заживает.

— А… резать…, выходит, резать… не будешь!?…

— В следующий раз…

Засветилось окно… Никита вышел на улицу. Его, как и Василия, поразила тишина. Природа словно стыдилась и оправдывалась за вчерашнюю дурь. Она точно наказывала себя обетом молчания. Стояла, не дыша и не двигаясь. Никаких признаков жизни. Тяжелые, лиловые волны снега лежали тихо, покорно. И тем не менее во всей этой тишине чувствовалось какое-то торжественное напряжение. Это напряжение, казалось, едва уловимо звенело. Как в момент ожидания… чуда…

«Что происходит!» — закрутил головой Никита, пока не взглянул в ту сторону, откуда приходит день. Там вставало солнце! Его еще не было видно. Еще ни один его лучь не коснулся земли, а каждая веточка, каждый кустик, все, что не заморозила, не сломала, не завалила снегом зима, все тянулось к нему. Неожиданно и сам Никита встал на чурбак и, затаив дыхание, вытянулся, чтобы поймать тот первый луч, что приносит удачу.… И дождался, застал мгновение, когда часть быстро растущей ярко-огненной сферы, пройдя через густые реснички ближайшего леса, выскочила, ослепила его, ударила по глазам с такой силой, что Никита едва удержался на своем постаменте.

И сразу пронесся вздох облегчения. Появилось движение. Вспыхнули бесчисленными радугами снежинки на сугробах и ветках. Где-то рядом профуркали куропатки….

— Василий, Васька, я знаю, что папе нужно, — выпалил Никита, ввалившись в избу, — давай вынесем его… на солнце!

Ох, как «ЕЙ» не понравилась то, что сказал Никита! Заметалась «ЕЕ» незримая тень из угла в угол, бросилась к ушам Василия и зашептала…

— Да ты что придумал, Никита, мы ж его застудим! — повторяя за Ней, проговорил вслух Василий.

— Все будет нормально доктор!

— Нет, Никита, это авантюра…, — говорили его губы, но в душе Василий одобрял предложение брата.

— А ну, все за лопаты! — это относилось к пацанам.

— Помнишь, — Никита опять обратился к брату, — он всегда любил на солнце глядеть!? Сядет удобно, подставит ему лицо, глаза закроет и улыбается…

— А еще шептать начнет, будто говорит с ним, — добавил Василий.

Оула почувствовал, как на лицо легла теплая мягкая ладонь. Нежные, невесомые пальчики, еле касаясь, забегали по глазам, носу, губам. Они разглаживали морщины, осторожно и нежно скользили по правой щеке, прикасались к векам, словно пытались их разжать.

И… веки дрогнули. Раз, другой, едва заметно затрепетали и раскрылись.

Сыновья и внуки, неотрывно следившие за дедом, наверно впервые увидели цвет его глаз. Кому-то они напомнили незрелую, бурую черемуху, кому-то цвет чая средней заварки, а кому-то цвет сосновой коры у комля. Но главное, глаза деда были открыты и смотрели, не мигая на солнце.

Шевельнулись спекшиеся сухие губы.

— Капа…, ты!? — едва слышно проговорил Оула. — Ну…, здравствуй родная!? — добавил он громче.

— Деда, это мы! — не удержался Ромка. — Это мы, деда!

— Помолчи! — строго одернул племянника Никита.