Читаем Отрыв полностью

— Нет, серьёзно. Я тут иногда помогаю людям — советом медицинским, если спросят, или посмотреть там кого… В амбулатории у нас очереди, там ведь военные всегда на первом месте, а гражданские — они же тоже болеют. Так что вот… благодарят.

— Вкусно благодарят, — кивнул я, загружая в рот странное изделие: что-то среднее между пирожком и пельменем, зажаренным в масле, и прижмуриваясь от удовольствия.

— Знаешь, я забыла стаканы. Из горлышка будем?

— Готов рискнуть. А ты?

— А так даже интереснее.

— Тогда бери пельмень.

Ро фыркнула:

— Это называется фаси.

— Да хоть как. Главное — вкусно.

Мы выпили вина, и съели по фаси, и Ро закурила длинную, тонкую сигарету с золотым ободком вокруг мундштука.

— Расскажи о себе, — вдруг попросил я.

Роми изумилась совершенно искренне.

— Обо мне? Ты всё знаешь и так. Что я могу рассказать о себе интересного? Хочешь знать, какую оценку я получила на четвёртом курсе по профилирующему?

— Хочу.

— Девятку. Что бы ещё вспомнить?

— Так не бывает, Ро, — сказал я мягко.

Она отрубила резко:

— Бывает.

— Ро…

Роми затянулась немного нервно.

— Прости. Нет, Данил, я ничего от тебя не скрываю. Но пойми… Впрочем, тебе, наверное, это как раз понять трудно. Тебе твоя жизнь никогда не казалась ненастоящей?

— Множество раз.

— Нет! — решительно отвела рукой Ро. — Не так. Не может быть.

— Почему?

— Ты сам не такой. Ты… цельный.

Я заметил тихо:

— Я штрафник, Ро, помнишь?

Она сказала:

— Для меня это неважно.

Вот и понимай, как хочешь.

Иногда мне казалось, что где-то глубоко внутри Роми прячет от людских глаз старую, незаживающую рану, прячет давно и привычно, надёжно не подпуская никого к саднящему месту. А временами я бывал убеждён, что сам придумал эту трагическую деталь, потому что более уверенную в себе и независимую женщину, чем Ро, было трудно даже представить.

И все равно… Мне хотелось укрыть её в ладонях… Хотелось драться со всем миром, чтобы заставить мир вежливо раскланиваться с ней… И ещё мне казалось — дайте только время, я смогу найти, понять то тревожное, что живёт в ней, сумею нежно-нежно, бережно и осторожно излечить её боль…

Мы завершили прогулку в небольшой квартирке, которую Ро делила с другой докторшей, но подруга как раз была на дежурстве… Мы пили вино и дегустировали фрукты, не затрудняя себя одеванием… Любили друг друга, заедая любовь грушами и инжиром.

* * *

Время, да.

Примерно через неделю после нашего выхода в город Роми сказала мне:

— Был запрос насчёт тебя. Ваше начальство считает, что ты уже слишком долго лечишься.

— И? — спросил я хрипло, потому что сердце улетело куда-то в пятки.

— Мы с главврачом написали этакую гневную петицию. Думаю, дней десять ещё отобьём. Но больше вряд ли.

Меня отпустило. Десять дней — целая вечность.

— Этого мало, — серьёзно заметила Ро. — Я постараюсь выкроить для тебя побольше часов в "аквариуме".

— Лучше просто выкрои для меня побольше часов.

Она подняла брови.

— Одно другому не мешает.

Сутки Варвура длятся чуть меньше стандартных. Но никогда ещё они не были такими короткими.

Как-то раз Ро встретила меня словами:

— Оказывается, я столько времени сплю со знаменитостью — и даже не знаю об этом!

Взглянула слегка игриво, потом внимательно, и тут же посерьёзнела вмиг, заметила осторожно:

— Я не хотела ничего задеть. Прости, если…

Я пожал плечами.

— Нечего тут задевать. Я просто не понял, о чём ты.

— Это скромность, или ты разными вещами знаменит?

— Разными, конечно, — попытался пошутить я. — На родине меня даже в новостях показывали.

Кажется, шутка не получилась. Возможно, прозвучала как-то не так.

— На четвёртом этаже лежат ребята из второго пехотного, — немного грустно проговорила Роми. — Кто-то из них тебя узнал. Я теперь таких леденящих душу историй наслушалась о легендарном Психе.

Я знал, о каких парнях речь. Месяца четыре назад мы утюжили для их батальона дорогу с перевала. Хвост колонны отсек обвал, и арьергард уже пришлось забирать бортами. Ничего особенного там не было, просто я снимал последних и на взлёте уходил от ракетного обстрела. Парни впечатлились. Недавно в госпиталь угодили двое из той группы; самое смешное, что они умудрились узнать меня при встрече.

Роми я сказал:

— Это они из чувства мужской солидарности тебе наплели.

Она вздохнула.

— Врешь ведь.

И добавила:

— Я боюсь за тебя, Данил. Такие прозвища так просто не дают.

Языки бы поотрывать тем парням из второго пехотного.

Нашу последнюю ночь мы провели в квартирке Роми. Не знаю, как Ро уладила вопрос с подругой — возможно, конечно, её дежурство именно в эту ночь и было просто совпадением, но скорее всего нет; впрочем, меня это не особенно волновало. Я грубо нарушил госпитальный распорядок, смотавшись на ночь; это не волновало тоже. Меня волновала Роми.

Она была сама не своя в эти последние дни. Нервная, взвинченная, почти истеричная временами — такой я её прежде не знал. И ещё — она как-то закрылась внутренне, словно отдалилась от меня заранее, не дожидаясь отъезда; словно усилием воли выдавила меня из своей души, жадно замещая это контактом телесным. Такой ненасытной, исступлённой в сексе она тоже прежде не была.