Читаем Отрыв полностью

— Да ну их, Серёга, брось, пошли, нас уж выпускать сейчас будут. Брось, что ты к ним вяжешься, это ж штрафбат, не видишь, что ли? У них своя головная боль, у нас своя. Пошли, скоро будем на грунте, авось ещё отоспаться успеем, а, Серёга? Двое суток же не спавши. Лучше б покемарил в уголке, чем задираться впустую. Ну, давай, давай.

— Там все отоспимся, — мрачно буркнул Серёга, уже сдаваясь, как-то сразу ссутулившись под мягким нажимом приятеля.

И вдруг вскинулся, со злобой саданул ботинком в борт одной из капсул.

— Я сегодня… Димыча сюда привёз… В таком вот ящике! Димыча!!! Отсыпаться мне?!

В голосе его неожиданным надрывом зазвенела слеза.

— И эти… Расселись тут, как… Рожи перепуганные. Суслики. Если б не такие, как они… Может, Димыч бы…

— Да они причём? — присоединился к товарищу другой офицер. — Они там и не были ещё. Ну, пошли, в самом деле, а то пропустим бифлай, на сутки застрянем. Пошли, пошли.

Уже удаляясь, лейтенант Серёга всё же обернулся и погрозил нам кулаком.

Растерянный сержант, успевший оправить форму, но так и не дождавшийся реакции на мастерски отданную честь, проводил троицу задумчивым взглядом.

* * *

Состав нашего пополнения оказался приписан к трём различным наземным базам; соответственно и отправлялся тоже тремя транспортами. Разбит список был элементарно по алфавиту, моей букве — "Д" — досталась база Сеген. Первыми же вырвались с опостылевшей всем станции счастливчики, прикреплённые к Кулукшеде. Кулукшедским транспортом убыл и лейтенант Серёга со товарищи. Боевые офицеры, уже похлебавшие той каши, что нам только предстояла, заинтересовали меня; я присмотрелся к ним повнимательней, когда они проходили терминал. Парни как парни — были бы в гражданском, и не скажешь, что офицеры. Лет двадцати с небольшим, лица усталые, хмурые. Скорей неприятные, чем наоборот. Ну, тому есть объяснение — груз они сопровождали очень уж специфический. А так… Походка разболтанная, повадка в меру развязная. Но перед офицером-выпускающим держались скорей заискивающе, не нарывались. Парни как парни. Никакой печати — внутренней, внешней ли — отличавшей бы бойцов от ряда штатских сверстников, окажись здесь таковые, я так и не углядел.

Может, просто не умел ещё видеть.

Мы, оставшиеся, "загорали" на орбитальной станции ещё почти сутки. Гробы за это время так и не увезли; мы уже как-то сжились даже с их видом, обращали внимания не больше, чем если бы тут стояли обычные ящики с какими-нибудь запчастями. Из погрузочного зала нас не выпускали. Среди штрафников гулял унылый шепоток, что где-то тут, на станции, есть бар со спиртными напитками, а может, и не один, и вот если бы… Но эти чаяния были бесплодными — даже чтобы попытаться предпринять что-нибудь нелегальное, например, подбить на это дело кого-то из обслуги, следовало иметь в карманах нечто кроме пустоты. И кормёжка на станции предусмотрена не была — один только раз нам раздали сухой паек, по паре галет на брата. Курам на смех. Вода текла в туалете из крана, её мы и пили, тщетно стараясь набить животы и создать ощущение, хоть приблизительно напоминающее сытость. Спали на полу вповалку, отлёживая бока. Бесцельно шатались по залу среди нагромождения штабелей. И завидовали "кулукшедам", уже, небось, разместившимся в казармах, успевшим получить полноценную пайку — а может, и не одну.

Только внизу мы узнали, что кулукшедский транспорт был сбит ракетой класса "земля-воздух", типа "Сверчок" — фирменным подарком варвурских ирзаев. Никому из находившихся на борту выжить не удалось.

* * *

— Первый, Первый, я Седьмой. Вхожу в Б-4, курс шесть-ноль-два, поправка, шесть-ноль-один, высота двести фаров. "Муравьёв" пока не вижу, повторяю, не вижу "муравьёв". Конец связи.

— Поняли, Седьмой. Продолжайте.

Будто они сами там не знают, в каком я квадрате.

Смешно: просто так разговаривать я в слиянии не мог, а вот через органы связи леталки — легко. Как и большинство нейродрайверов, впрочем. Обидно только, что сигналы в эфире не приносили мне пользы — наоборот, несли они опасность и угрозу. Я словно объявлял на весь мир: вот он я, лечу, вас высматриваю, давайте, ловите меня в перекрестья прицелов, засекайте, вычисляйте электроникой целеуказателей, готовьте пуск смертоносной игрушки. Вот он я — выставившийся над вершинами клыкастых мрачных гор, открытый, как на ладони.

Не пропустить бы пуск.

Это мой третий вылет в качестве "утки". Первые два обошлись — по мне так и не выстрелили. Дикое напряжение нервов, обернувшееся после посадки почти получасовой трясучкой, оказалось напрасным. "Умнеют ирзаи, — хмуро прокомментировал тогда комбат. — Поганые дела". И посмотрел на меня так, будто я несомненно виновен был в том, что не привлёк внимания ирзайских наводчиков.