Читаем Отравленные слова полностью

Я могла позвонить домой. Ну что за глупость – звонить Эве! Но Эва, по крайней мере, не стала рыдать, как мама. Она не умеет плакать, стесняется, так же как стесняется танцевать или показывать грудь. И очень глупо: парней такая грудь, как у нее, просто сводит с ума. Я говорила ей: надень обтягивающую футболку – и, вот увидишь, все будут к тебе клеиться. А она не слушала. Ей нравилось быть незаметной. Мартин даже не знал, как ее зовут, – а ведь это она нас познакомила. «А, эта твоя подружка, которая всегда молчит? Как там ее?» Интересно, пошла она на журналистику, как мы договаривались? Эва была упорная. Трудяга, ответственная, четко знала, чего хотела, в отличие от меня. Она, уж конечно, все отлично сдала, получила на выпускном экзамене высший балл и теперь учится на втором курсе журфака. А еще она, наверное, уже сдала на права, и ее мать разрешает ей водить свою черную «Микру». Похудела небось, сняла брекеты, возможно, завела парня и ходит с ним в кино пообжиматься – потому что уж в клубы-то она точно не ходит. Эва не такая. А может, она теперь вожатая в турклубе и после уроков готовит стоянку для детских лагерей. Побывала ли она в Лондоне? В Берлине? В Нью-Йорке? Я столько всего упустила. Не знаю, как это – учиться в университете, не была в Америке, не сидела за рулем машины, ни разу не была на концерте. Когда-нибудь он разрешит мне включить телевизор – а там Эва, спецкорреспондент из Токио. Хотя для этого ей пришлось бы преодолеть стеснительность: она совсем не умела говорить на публике. Изменилась ли она? Бывает, люди меняются. Наверное, без меня она научилась общаться, больше не боится высказывать свое мнение и смотреть людям в глаза. Раньше в компаниях больше трех человек она всегда молчала, а когда учителя спрашивали ее на уроке, краснела как помидор. И никто не знал, что многие идеи, которые я высказывала вслух (потому что я-то не стеснялась), на самом деле принадлежали ей. Из нас двоих она думала, а я молола языком. Я крала ее идеи, я воровка. Мы вместе делали домашку, и ей приходилось объяснять мне математику, рисовать схемы по биологии и истории. У Эвы была светлая голова, и за все письменные работы у нее были отличные оценки, а вот на устных экзаменах она что-то мямлила, запиналась и выглядела дурочкой. Но я-то знала, что из нас двоих у нее лучше варит голова, а я просто что-то из себя строю. И поэтому, когда Хесус Лопес заговорил со мной наедине, назвал меня умной и любознательной, сказал, что ни одна из его учениц не задавала ему таких блестящих вопросов о битве при Алезии, я почувствовала свою важность и бросила Эву. Хесус был несправедлив: Эва читала Достоевского, играла Баха и изучала перед выборами избирательные программы разных партий, хоть еще не могла голосовать. Она разбиралась в глобальном потеплении, она убедила родителей вступить в Oxfam[30] и закупаться в магазинах справедливой торговли[31]. Она знала, что идет в кино, она смотрела Копполу и Вуди Аллена, которые мне казались жутко занудными. Но, несмотря на все это, Хесус предпочел меня. Говорил мне, что я самородок, неограненный алмаз. Я знаю, Эве было обидно. Она хотела бы быть на моем месте и умирала от зависти, когда Хесус приносил мне романы Гессе. Она не раз шпионила за нами в библиотеке, притворялась, что разыскивает что-то на стеллаже с современной литературой, пока мы часами обсуждали «Сиддхартху». «Поняла что-нибудь?» – злобно спрашивала она потом и казалась мне в эти моменты ужасно неприятной. Она хотела застать меня врасплох, надеялась, что я стану умолять о помощи, просить ее объяснить мне, кто такой Пруст и что там у него с этой знаменитой мадленкой[32]. Но я не доставила ей такого удовольствия, вместо этого, чтобы позлить ее, гуглила все сама. Она наверняка каждую пятницу надеялась, что Хесус позовет ее в музей Пикассо, мечтала три часа стоять перед «Менинами» и слушать их подробный разбор. Она ни разу там не была, а вот я – да. Рядом с Хесусом я чувствовала себя взрослой. Мы встречались тайком в барах Раваля и пили кофе вместо кока-колы. «Ты запала на Хесуса», – ревновала Эва. А я не разубеждала ее, хотела казаться загадочной. Я запала на его эрудицию, он открыл мне столько всего, о чем я раньше и не подозревала. Он обожал итальянское кино, мы вместе смотрели Феллини, Висконти, Бертолуччи, Пазолини. Что-то я понимала, что-то нет, но он терпеливо объяснял, мы любовались красотой картинки, изображением чувств, безжалостным фотоснимком нашего мира. Я помню «Рим – открытый город» Росселлини, помню вопль Анны Маньяни, когда ее измученного товарища задерживают и бросают в машину. Анна Маньяни казалась мне тогда жалкой толстухой, но ее крик был такой живой, такой отчаянный, а любовь такая огромная, а смерть такая трагическая, что в итоге я решила, что она даже секси. Я навсегда запомнила главного героя «Невинного», как он жутко бросил ребенка умирать от холода. Как изменял жене прямо у нее перед носом, а когда она влюбилась в другого – совсем помешался от ревности и никуда ее не выпускал. А потом узнал, что она беременна, и мучил ее расспросами об отце ребенка. Когда малыш родился, он требовал, чтобы она его возненавидела, а в конце концов сам его убил. И лишь тогда она восстала и сказала ему в лицо, что он ей омерзителен. Что он собственник, лжец и манипулятор. Он подчинил ее себе, загипнотизировал, и она верила ему, пока пелена не спала. Боже мой, это же про моего тюремщика.