Читаем Отпуск полностью

Льховский жил далекими странствиями, любые книги, повествующие о неведомых странах, материках, островах, глотал на четырех языках, часами толковал о тропических джунглях, о белых пляжах коралловых островов, о безмолвных синих лагунах, о бурлящих прибоях, о боевых топорах, о циновках и бумерангах. Обойти кругом света было у Льховского неотвязной, страстной мечтой, какой не удостаивалась ни одна из самых длинноногих блондинок, о брюнетках нечего и говорить.

И он постоянно поддерживал в молодом человеке эту живую мечту, терпеливо выслушивая, нередко поддакивая, рассказывая сам, втайне надеясь на то, что мечта наконец натолкнет на что-нибудь путное, может быть, укажет призвание, без которого судно и скучно живется образованным людям.

Всё было бы просто, если бы дельце касалось только этой причудливой, его душей близкой и понятной мечты, однако тут и права дружбы примешивались невольно.

Он с презрением относился к толкам о дружбе. Это слово было опошленным, может быть, давно устарелым. Дружбу превратили в один из чинов, в один из приемов удачно обделать темное дело, в источник вернейших доходов и неположенных благ. Друзьями пользовались, чтобы захватывать прибыльные места, чтобы набираться отличий и милостей. Друзьям отплачивали той же монетой, если не совсем теряли совесть и честь. Друзей забывали, получив с их помощью то, что хотели, если благополучно расставались с тем и другим.

И он не заикался ни о друзьях, ни о дружбе. Он называл просто имя: Иван Иваныч, Владимир Николаич, Александр Васильич или Ермил – и не признавал в дружбе ни обязанностей, ни долгов, ни тем более всеми языками засаленных священнейших уз.

Его дружба не походила на современную дружбу. Его друг получал на него почти безграничное право, сам же он от друга не ждал ничего, а если и ждал, то ни о чем не просил, никого не обременяя своими докуками. Он и прощал другу всё, что только возможно простить, прощал иногда даже то, чего другим не прощал никогда. Он мирился с недостатками, мирился со слабостями, мирился даже с кое-какими пороками друга, на то он и друг. Друзья ни в чем не знали отказа с его стороны. Он спешил услужить им, чем только мог. Он дарил, отыскивал сувениры, приносил дамам цветы, охотно исполнял поручения, нянчился и опекал. Он не дожидался, пока его попросят об этом, не высчитывал, отплатят ли ему за услугу услугой, и потому бескорыстно наслаждался встречей с друзьями, как наслаждаются небом, солнцем, небом и полем, хорошей погодой, которые природа дает нам без платы, которых нельзя ни купить, ни продать, ни взять по закону, ни по капризу отнять.

Вот так неподвижно сидеть, любоваться и тайно страдать.

Не требовать, не упрашивать, не заикаться…

А Льховский уже появился в блеске наряда:

– Как по-вашему, в этом можно явиться на люди?

Он ласково улыбнулся:

– Вполне. Даже очень вполне.

В темных сенях без огня они молча натянули шинели.

Моросил слабый дождь, мостовые блестели, тротуары хлюпали грязью.

Они взяли извозчика с поднятым верхом.

Льховский, севши вплотную, непрестанно толкавший его, сиял удовольствием лицезреть минут через двадцать знаменитых людей и таким простым способом почувствовать знаменитостью и себя самого.

У него же испортилось настроение, может быть, от дождя и жидкой слизистой грязи, и он пробурчал:

– Экая дрянь.

Льховский спросил, беспечно глазея по сторонам, часто высовываясь, возбужденно смеясь:

– Мы куда едем?

Он вздохнул, сам не понимая зачем:

– Придумали к Клесу.

Льховский проводил глазами какую-то юбку, прикрытую пестреньким зонтиком, бросая через плечо:

– Я говорю, отпуск-то в каких краях провести собрались?

Он тоже высунулся невольно, оглядывая прохожих, отвечая неторопливо:

– Доктор законопатил в Мариенбад, да я не решил.

Льховский живо оборотился к нему:

– Прекрасное место! Там один воздух стоит всего! Такого воздуха почти нигде в мире нет! Разве что на Гавайях! Вот бы пуститься куда! Там, на Гавайских-то островах, феноменальное дело: вода в океане днем и ночью одинаково теплая! Плавай, ныряй, когда вздумаешь!

Он простодушно спросил:

– А вы плавать умеете?

Однако Льховский так и летел, должно быть, не слыша его:

– Там самые стройные женщины в мире! Смуглые, с широкими бедрами, с талией тонкой и гибкой, с ногами степных антилоп! Можно умереть за один поцелуй тамошней гурии!

Улыбаясь в душе, дивясь неистощимой силе фантазии, он проворчал:

– Чего я там не видал?

Ближе придвигаясь к нему, похлопывая по влажному рукаву, фантазер мечтательно заспешил:

– Вы-то всё видели, всё знаете, читали про всё, а вот я…

Удивляясь, что о нем могут думать так лестно, подумав о том, что в хлопотах службы не успел вдоволь набраться тех знаний, которые мечтал и поклялся когда-то приобрести, он посоветовал глухо:

– Вот и езжайте.

Фантазер огрызнулся с полушутливым упреком:

– А едете вы!

Он мрачным голосом подхватил:

– А вы остаетесь.

Фантазер поклонился, изображая слугу:

– Не изволите ли оставить каких поручений?

Он смешался, точно его поймали с поличным, и невольно прилгнул:

– Какие у меня поручения?.. У вас по горло и без меня… Как-никак секретарь…