Читаем Отпуск полностью

По этим глубоким морщинам, по угасшим глазам, по страдальчески сжатым губам можно было предположить, что молодой человек прожил бурную жизнь, обгорев в байронической буре самых невероятных страстей, да Иван Александрович знал, что этот молодой человек нигде не кипел, ни в каких бурях не ломал своих мачт, а томился мелким тщеславием, завидуя успехам близких и далеких приятелей, изнежил, избаловал себя и сделался легкомысленно-влюбчив в первую встречную юбку, были бы у юбки блинные ноги да волосы посветлей. На его глазах молодой человек влюблялся в самых пустых, в самых бесчувственных женщин, с которыми в любви никому не везло и повезти не могло, до того их души походили на мумии. Если он верно понимал эти пошлые мумии, пустым бесчувственным женщинам непременно необходим чиновный, богатый, к тому же властный мужчина, способный в бараний рог их согнуть, тогда как Льховский был безволен и слаб, в чинах небольших, небогат, и вес печати убийственной скорби на поблекшем лице остались от безответной любви, то есть, вернее сказать, от того же тщеславия.

Он рано приметил, в каком направлении уносятся здоровье и способности Льховского, и пробовал наставлять его по праву учителя ещё в те времена, когда Льховский пребывал на юридическом факультете совместно с Владимиром Майковым. Они сблизились в те времена, их принимал кое-кто за друзей, он пробовал увлечь юношу литературой, посвящал в свои планы романов, подсказывал любопытные темы для молодого пера, ввел в редакции лучших журналов, познакомил с писателями, с поэтами, тормошил, как умел, однако труды оказались напрасными, и с годами он приучил себя прощать Льховскому его милые слабости, после каждой встречи думая с грустью, что жизнь отчего-то не удалась, что предостеречь, наставить никого не сумел, как ни бился, что, может быть, перед людьми бессильны любые слова, кто бы, где бы когда бы ни произнес эти слова с самой доброй, с самой чистой, с самой возвышенной целью.

Одни неудачи повсюду, куда ни взгляни…

Льховский, с удовольствие поглаживая лоснящийся, льющийся шелк на колене, удивленно спросил:

– Вы куда принарядились, учитель?

Поспешно отодвигая в сторону черные мысли, он подхватил:

– Иду пировать!

Льховский хохотнул оживленно:

– Очень похоже на вас.

Он оправдался:

– Что делать, Дружинин ужин собрал, не смог отказать.

Усмехаясь, презрительно морщась, прищурив заглохшие тотчас глаза, Льховский язвительно отозвался:

– Был пажом и остался пажом, паж повсюду, паж в обществе, паж с дамами, даже в литературе паж, что у вас общего с ним?

Подумав о том, с какой легкостью мы осуждаем друг друга, чтобы сознательно или невольно приукрасить, возвысить себя самого и в своих собственных и в глазах окружающих, стараясь быть справедливым и не уверенный в том, что он справедлив, Иван Александрович возразил:

– Есть разность между внешним и внутренним человеком. Александр Васильевич, точно, воспитан в Пажеском корпусе, у него привычки, приемы пажа, гвардейского офицера да ещё англомана, и любопытней было бы знать, из какой надобности он воспитал себя так, или, ежели его таким образом воспитали другие, отчего он так ревностно сохраняет эти привычки.

Едва ли внимательно слушая, беспечно перескочив с одного на другое, Льховский вдруг попросил:

– Возьмите меня.

Он согласился ворчливо:

– За тем и пришел, нечего дома-то киснуть, в подушку по блондинке рыдать.

Переливаясь шелком халата, Льховский вскочил, с радостью обещая, готовый в эту минут что угодно пообещать:

– Так я мигом, вы займитесь чем-нибудь, хоть сигарой.

И забегал, закричал, запел, засмеялся, как вьюн.

Его сокрушало и злило, когда наблюдал, как чья-то энергия пропадала бесследно, напрасно. Временами его бессильная злость вырывалась наружу. В таких случаях едва доставало привычки напускать равнодушие и как будто лениво ворчать, он и лениво ворча насмехался, иронизировал и язвил, понимая однако, как пусты, как бессильны слова, и подыскивал близким знакомым подходящее дело по их интересам и вкусам, как он их угадал. Одно дельце приготовил он и для Льховского, однако дельце представлялось чересчур деликатным, потому что касалось его самого, и он размышлял, каким образом подступиться к этому дельцу точно бы невзначай.

Льховский предстал перед ним в статных светлых облегающих брюках, в белоснежной сорочке тончайшего голландского полотна, распахнутой на волосатой груди, спросив на ходу:

– Вам не скучно, учитель?

Он успокоил его:

– Отчего мне скучать?

Выдвинув ящик стола, поспешно шаря там что-то рукой и глазами, Льховский жалобно попросил:

– Потерпите минутку ещё.

Он взял из кармана удобные плоские золотые часы и на всякий случай напомнил ему:

– У нас в запасе сорок минут.

Отыскав наконец, Льховский умчался, зажав что-то в руке.

Держа часы на ладони, ощущая их легкую тяжесть и нагретое телом тепло, он раздумывал о другом увлечении Льховского.