Читаем Отпуск полностью

Чтобы не натворить каких-нибудь глупостей, он страдальчески силился сделать абсолютно неподвижным и без того застылое, точно каменное лицо, однако всё нервничал, и ему ощущалось, что на самом-то деле лицо выходило надменным, и слышался сатирический шепот, то вот, поглядите, Гончаров высокомерен с людьми, что Гончаров презирает, что Гончаров равнодушен к друзьям, собравшимся исключительно ради него. Эти предчувствия вконец его растревожили. Нервы готовы были сорваться и зарыдать от пустейшего вздора.

Он понимал, что в мертвом своем одиночестве почти вовсе отвык от людей и только по этой причине люди и смущали его, стало быть, позволять себе распускаться нельзя, и задача его только в том, чтобы успеть свои меры принять. Этим мерам он тоже научился с годами, как-то случайно открыв, что просто-напросто не надо ковыряться в себе, а лучше всего наблюдать за другими и что, пока разглядываешь лица других, другие не видят тебя.

Двигая старательно вилкой, подолгу жуя крохотные кусочки только что не деревянной котлеты, он неприметно приподнимал припухлые веки.

Круглый Дудышкин придвинул к себе поросенка и старательно его убирал, тихо сопя, напоминая «Мертвые души». Редкие усишки невинного зайца превратились в жирные жгутики, круто срезанный подбородок маслянисто блестел, манишка покрылась жирными пятнами. Ничего нового. Это с Дудышкиным приключалось всегда.

Льховский ел мало и с восторженной завистью переводил глаза с одного литератора на другого, то и дело застывая с вилкой в руке, приоткрыв забывчиво рот, как ребенок.

Чернышевский, по своему обыкновению спросив себе щей и гречневой каши, примостился в сторонке и с застенчивой торопливостью отправлял в рот ложку за ложкой, или конфузясь своей плебейской привычки в обществе прославленных едоков и гурманов спрашивать только русскую кашу и русские щи, или размышляя о чем-нибудь постороннем, воем. Небольшая фигурка точно стремилась сделаться неприметней и меньше. Худое лицо с белой кожей нежно ввалившихся щек сосредоточенно-нервно застыло, был наглухо застегнут черный сюртук, однако в узкую прорезь виднелось тончайшее дорогое белье. Чернышевского явно стеснял цветной галстук, повязанный, может быть, слишком туго. От этого Чернышевский поводил и подергивал шеей, и светлые волосы, подстриженные по-мужицки в кружок, отливали огненно-рыжим. В этом худом, молочного цвета лице, в этих стесненных движениях тонкой шеи угадывалась душевная мягкость, женственность, тонкость натуры, которые были нарочно прикрыты суровой маской аскета, напускной и по этой причине нестрашной. Добрые умные рассеянные глаза близоруко мигали сквозь крохотные стекла очков в золотой ажурной оправе.

Боткин плавным движением узкой руки хватал на вилку ровные небольшие кусочки, любовно оглядывал их, вертя во все стороны, и вкладывал в сладострастно трепещущий рот. Подрагивая, топорщились пушистые, загибающиеся книзу усы, влажно блестели миндалины женски выразительных глаз, разглаживался светлый высокий изысканный лоб. Ни морщинки, ни складочки не вздувалось на плечах прекрасного парижского фрака, белый галстук был безукоризненно прост.

Аполлон Григорьев не притрагивался к еде. Чеканное лицо в окладистой бороде, с мелки, плохо зажившими ранками было серым, усталым, в коричневых пятнах, близко поставленные глаза почти скрывались страшными черно-лиловыми веками, зрачки точно выцвели от долгой бессонницы. Поддевка извозчика, в голубых отворотах, расстегнутая от ворота донизу, широко разошлась на груди, красный шелк свободной рубахи, по-мужицки надетой навыпуск, был точно изжеван и смят, крутые плечи передергивал частый озноб. Григорьев цепкой рукой хватал за горло бутылки, морщился, враждебно взглядывая на цветастые этикетки заморских вин, брезгливо отставлял их подальше, точно страшась отравиться, и, выудив наконец с середины стола высокий графин, выплеснув из стакана в полоскательную чашку густую темную жидкость, до самых краев наполнил его, медленно, мелкими, жадными, трудными глоточками высосал прозрачную водку, твердо поставил опустошенный стакан, подхватил на вилку скользкий сероватый грибок и нехотя им захрустел.

Хомяков торопливо, небрежно откушал отварной белой рыбицы, крахмальной салфеткой тронул суховатые губы под сплошными усами, устало смял её изящной умной рукой, выронил не глядя на стол и нервно забарабанил гибкими длинными пальцами. Крестьянский армяк дорого сукна сидел на нем как влитой, под армяком голубел блеклый шелк высокого ворота по-крестьянски расшитой рубахи. Хомяков сутулился, поводя узкими худыми плечами, двигаясь часто на стуле. Грустные глаза беспокойно косили по сторонам. Хомяков с нетерпением ждал непримиримого словесного боя, в собеседнике ему нужен был только противник.