Он выбросил сигару и расстегнул тесноватый жилет, не примечая за этими пустяками, как очутился в обыкновенном трактире, где-то нВ Выборгской стороне, куда забредал иногда во время своих бесцельных долгих прогулок по тихим местам. На окраине Города такого рода трактиры попросту зовут заведеньями. В заведении оказалось нелюдно, тепло. Неряшливые лакеи вразвалку, точно бы нехотя, подавали графины, закуски и чай. Этот тип, сообщник Тарантьева, оказался Иваном Матвеичем, черт знает откуда взялся, однако это потом и потом. Иван Матвеич в заведении пристроился к вечеру, Тарантьев давно со страхом и нетерпением его ожидал, тотчас поспешно спросил:

– Что, кум?

Иван Матвеич так и огрызнулся в ответ:

– Что! А ты как думаешь, что?

Он спохватился, кинул реплики на бумагу, задыхаясь от спешки, изображая на месте букв какие-то престранные закорючки, почти не отделяя друг от друга слова:

– Обругали, что ли?

– Обругали! – передразнил его Иван Матвеич. – Лучше бы прибили! А ты хорош! – упрекнул он, – не сказал, что это за немец такой!

– Ведь я говорил тебе, что продувной!

– Это что: продувной! Видали мы продувных! Зачем ты не сказал, что он в силе? Они с генералом друг другу ты говорят, вот как мы с тобой. Стал бы я связываться с этаким, если б знал!

– Да ведь законное дело! – возразил Тарантьев.

– Законное дело! – опять передразнил его Мухояров. – Поди-ка скажи там: язык прильпне к гортани…

Эпизод явным образом получался большой, поскольку небольших эпизодов он писать не умел. Он проглядел торопливо, перескакивая со строки на строку, как будто кто-то гнался за ним, угрожая дубиной. Вот как оно: сообщнику приметнулась фамилия!

Что ж, мог бы вылиться неплохой эпизод, однако тут ещё многое надо поправить. Ага, ага… И он тут же вычеркнул несколько лишних, слишком грубых или слишком прозрачных словечек, после чего разглядел, что эпизод был просто так, без малейшей связи с другими, которых не только не мнилось у него на примете, но о которых он и не думал пока, и выправлять, не представляя себе, какие сцены вставятся перед ним, было невозможно и глупо. Всё, что он видел, так это то, что вставит его куда-то в самый конец, и тогда…

Он застыл на мгновенье, швырнул с размаху перо, схватил исписанный плотно-преплотно листок, но смять и бросить его не посмел, со злостью передразнивая себя:

«Вот и прекрасно, в конец его, пристрой куда-нибудь ближе к концу! Вот только где он, этот конец, в каком месте прикажешь искать? Конца первой части ещё не видать, дур-р-рак!!..»

Его рассерженный взгляд упал на совок, приставленный к лохматому венику, в свою очередь приставленному к боку стола, резким звонком, не давая отчета себе, вызвал Федора и гневно спросил, указуя перстом:

– Это – что?!

Федор, исправно двинув плечом о косяк, встав неподвижно у самых дверей, набычив кудлатую голову, почти до колен опустив пудовые кулаки, медленно протянул, точно сделал ему одолжение:

– Знать не могу-с.

Он вскрикнул, с грозным лицом оборачиваясь к нему:

– Натащил!

Федор пожевал кое-как выбритыми губами:

– Не, это не я-с.

Он ядовито осведомился:

– С неба свалилось?

Федор рассудительно разъяснил:

– Никак невозможно с неба упасть. Вы сами, должно, принесли.

Смутно припоминая, что могло приключиться и так, он приказал:

– Не болтай!

Федор ступил тяжело, правой рукой поймал за ручку совок, переложил его в левую руку, поднял веник и вынес, недовольно сопя, точно на высший суд представлял доказательства полнейшей своей невиновности.

Иван Александрович, тоже чуть не сопя, всунул в петли пуговицы жилета и с брезгливым выражением на лице извлек из кармана часы. Времени оставалось довольно, однако он решил отправляться, чтобы ещё не придумать чего.

Повязав галстук, он вычесывал щеткой аккуратный пробор на полупустой голове, когда втиснулся Федор и, глядя в сторону, доложил:

– Там малый пришел.

Глядя в зеркало на мешки под глазами, не повернув головы, он безразличным тоном спросил:

– Какой ещё малый?

Федор с укором сказал:

– Краску принес.

Принагнув голову, искоса проверяя, какой получился пробор между прядками жидких волос, обнаружив с досадой, что нитка пробора завернула ближе к макушке, он поинтересовался лениво:

– Какую краску?

Федор растолковал, тяжело ворочаясь у дверей:

– Вы-то уедете, а у меня тут ремонт.

Он обернулся, держа щетку над головой:

– Ворованная?

С недоумением глядя ему прямо в глаза, Федор презрительно буркнул:

– Осталась, лишняя, говорит.

Он распорядился, бросая щетку на подзеркальник:

– Гони, к чертям собачьим гони!

Федор взглянул исподлобья:

– Просит дешево, малый хороший.

Он властно махнул:

– Гони, говорю!

Глава двадцать вторая

У Льховского

К Михайловской площади он отправился закоулками, лишь по привычке, машинально, почти не видя глазея по сторонам.