Читаем Отчаяние полностью

Быть может, всю жизнь я, сам того не сознавая, был в плену измысленной эдемистами лжи: что все безупречно, что сама животворящая природа каким-то волшебным способом рождает современные гармоничные эмоциональные отношения. Моногамия, равенство, искренность, уважение, нежность, самоотверженность – все это чистой воды инстинкты, естественные проявления биологии пола; и что с того, если сами критерии безупречности коренным образом изменялись от столетия к столетию, от цивилизации к цивилизации. Каждого, кто не соответствовал этому блистательному идеалу, эдемисты провозглашали либо упрямцем, сопротивляющимся Матери-Гее, либо жертвой трагических обстоятельств, манипуляций прессы или совершенно противоестественного устройства современного общества.

Связанные с продолжением рода древние обычаи обросли лесом условностей, порожденных цивилизацией ради цементирования общества бессчетных запретов и ограничений, – но на протяжении десятков тысяч лет по существу не менялись. Современным нравам они противоречат – или безмолвствуют, когда совпадают с ними. Неверность Джины, с точки зрения биологии, никакое не преступление. Что отвратило ее от меня? Не сумел действовать вполне осознанно, вот и все. Невнимательность. Грех, который любой наш пещерный предок счел бы вполне естественным. В сущности, все, чему прежде всего придают значение в своих взаимоотношениях современные люди – помимо полового акта как такового и, в некоторой степени, защиты партнера и потомства, – есть продукт свободы воли. Крошечная сердцевина – инстинктивное поведение – заключена в мощную раковину морали и социальных наслоений, и крупинка эта – жемчужина, не песчинка.

Ни оттого, ни от другого отказываться не хотелось – и все же снова и снова я терпел неудачу, пытаясь примирить два противоборствующих начала.

Что ж, если проблема сводится к выбору между биологией и цивилизацией…

Теперь я знал, чем дорожу сильнее.

И близость с асексуалом возможна. Асекс может ласкать.

Немного погодя мы забрались в спальник – погреться. Я все не мог прийти в себя, переживая трагедию Безгосударства, бессмысленное полуубийство Мосалы, крах своей карьеры. Но Акили поцеловал(а) меня в лоб, стараясь снять напряжение, гладил(а) мою окаменевшую спину, плечи – и я баюкал мою любовь в объятиях, надеясь хоть чуточку унять ее страх перед великой информационной чумой, в приход которой сам по-прежнему не верил.

Я проснулся, озадаченно вслушался в сонное дыхание Акили. Палатку заливал не отбрасывающий тени, словно в полдень, зеленовато-голубой свет. Я поднял глаза: над головой висел лунный диск – на потолочную ткань легло чуть размытое по краям белое световое пятно.

В голове роились мысли. Акили встречал(а) меня в аэропорту. Лучший момент, чтобы заразить меня биоинженерной холерой, зная, что я принесу инфекцию Мосале.

А когда вышла осечка, дал(а) мне противоядие – чтобы завоевать доверие, в надежде использовать меня еще раз… А потом нас похитили ничего не подозревающие умеренные, и необходимость в новых попытках нанести удар Мосале отпала.

Чистая паранойя! Я закрыл глаза. Зачем экстремисту делать вид, будто он верит в информационную чуму? А если на самом деле верит, зачем убивать Буццо, когда уже доказано, что момент «Алеф» неотвратим? Так или иначе, теперь, когда Мосала в Кейптауне, и работа – с ее участием или без – продолжается, что пользы во мне экстремистам?

Выбравшись из объятий, я вылез из спального мешка. Пока я одевался, Акили приоткрыл(а) глаза и сонно пробубнил(а):

– Уборная – ярко-красная палатка. Ни с чем не спутаешь.

– Я недолго.

Пытаясь собраться с мыслями, я бесцельно бродил по лагерю. И не думал, что еще так рано. Едва минуло девять. А холод-то какой собачий! В большинстве палаток еще горел свет, но проходы между ними были пусты.

Акили – орудие экстремистов, совершающее политические убийства? Бессмыслица какая-то. Зачем тогда было так стараться вырваться с рыболовного судна? Но сомнение теперь заставляло на все взглянуть в новом свете, словно само мое неверие – уже катастрофа, неменьшая, чем возможность того, что я окажусь прав. Как случилось, что мы столько пережили вместе и лишь сегодня, проснувшись бок о бок с Акили, я задумался: а не ложь ли все это?

Я дошел до южной оконечности лагеря. В направлявшейся к северу колонне беженцев эта группа, наверное, была последней: до горизонта, насколько хватало глаз, – ничего, лишь голый известняк.

Я помедлил, не решаясь повернуть назад. Но, блуждая меж палаток, я чувствовал себя едва ли не шпионом; и вернуться к Акили, к теплу любимого тела, к надежде, которую, казалось, сулит близость, не мог. Полчаса назад я на полном серьезе обдумывал перспективу перехода в асексуалы. А что? Прочь гениталии, долой парочку сгустков серого вещества – и всех моих бед как не бывало. Нет, надо бы прогуляться. Побыть одному.

И я зашагал по залитой лунным светом пустыне.