– По-моему, так. Город мы потеряли. Но зато приобрели лагуну.

Часть четвертая

29

В лагере царило радостное оживление. Тысячи людей высыпали из палаток, в свете луны осматривали, не ранен ли кто, ставили упавшие палатки, праздновали победу, оплакивали город; кто-то рассудительно напоминал любому, кто согласится слушать, что война, возможно, еще не окончена. Никто не знал наверняка, какие силы, какое оружие могло быть укрыто вдалеке от города и уцелело, когда центральная часть острова погрузилась в океанскую пучину, никто не знал, какие чудовища еще могут выбраться из лагуны.

Я отыскал Акили. Он(а) был(а) цел(а) и помогал(а) устанавливать упавший тент над насосом. Мы обнялись. Я был весь истерзан, лицо покрыто запекшейся кровью, в третий раз вскрывшаяся рана излучала вспышки боли, точно вольтова дуга, – и все же никогда не чувствовал я себя таким живым.

Акили осторожно разжал(а) мои руки.

– В шесть утра в сети поступит изложение ТВ Мосалы. Посидишь со мной, подождешь?

Он(а) смотрел(а) мне в глаза, не скрывая ничего – ни страха перед грядущей эпидемией, ни боязни одиночества.

Я сжал руку Акили.

– Конечно.

Я пошел в туалетную палатку, привести себя в порядок. Слава богу, канализационные отводы оставили открытыми, и во время землетрясения еще не переработанные сточные воды не хлынули на поверхность под давлением воды. Я смыл с лица кровь и осторожно разбинтовал живот.

Рана все еще немного кровоточила. Я и не представлял себе, как глубоко проклятое насекомое располосовало мне живот своим лазером. Наклонившись над раковиной, я почувствовал, как трутся друг о друга края пореза; длиной он был сантиметров семь-восемь. Обожженные ткани брюшной стенки запеклись – и вот теперь омертвевший рубец разошелся.

Я огляделся. Никого. «Что-то ты не то задумал», – шепнул внутренний голос. Да ладно, я ведь под завязку накачан антибиотиками во избежание внутренней инфекции…

Зажмурившись, я запустил вглубь раны три пальца; нащупал тонкий кишечник – теплый, упругий, мускулистый, выскальзывающий из пальцев. Вот эта самая часть моего тела едва не убила меня, безжалостно выжимая насухо, сбитая с толку чужеродными ферментами. Но тело не может быть предателем. Оно лишь подчиняется законам, которым обязано подчиняться, чтобы выжить.

Накатила боль, и я застыл. Кто я: Бонапарт в чумном госпитале, трогающий чужие язвы? Или Фома неверующий-в-себя? – но руку из раны вытащил и снова привалился к пластиковой раковине.

Мне хотелось встать перед зеркалом и провозгласить: Вот оно. Теперь я знаю, кто я. И безоговорочно принимаю себя таким, как есть. Я – машина, приводимая в движение кровью, я – существо из молекул и клеток, я – узник ТВ.

Только зеркала не было. Ни в уборных в лагере беженцев, ни в Безгосударстве вообще.

А спустя пару часов эти слова станут еще весомее – потому что к рассвету мне откроется наконец истинная суть ТВ, благодаря которой я и смог их произнести.

По дороге к палатке Акили я вынул ноутпад и пробежался по международным сетям. Комментаторы взахлеб расписывали, какой удар по захватчикам нанесли анархисты.

Больше всех, однако, отличилась ЗРИнет.

Начали они с показа самой лагуны – огромной, зловеще спокойной в лунном свете, почти идеально круглой, словно затопленный водой кратер древнего вулкана. Там, под ней, невидимая глазу, – подводная скала. Сам того не желая, я вдруг проникся жалостью к сгинувшим в морской пучине наемникам, которых и в глаза не видел. Преданные самою твердью земною, они умирали, объятые ужасом, – и ради чего? Всего лишь ради денег и благополучия акционеров «Ин-Ген-Юити».

– Возможно, пройдут десятки лет, – вещал закадровый женский голос (профессиональная журналистка, с вживленными оптическими нервными отводами), – прежде чем мы узнаем, кем и с какой целью финансировалась оккупация Безгосударства. Нет пока полной ясности и в вопросе, спасет ли островитян от агрессора принесенная ими грандиозная жертва.