Читаем Отчаяние полностью

– Пару дней назад мой ответ был бы «да», – кивнул(а) Акили– Но ТВ, которая не может оперировать собственной информационной базой, столь же неполна, как, скажем, общая теория относительности, которая предполагала Большой взрыв, но именно в этом пункте оказалась совершенно несостоятельна. Для сингулярности требовалось объединить все четыре вида взаимодействия. И еще одно слияние нужно, чтобы осмыслить объяснительный Большой взрыв.

– Но два дня назад?..

– Моя ошибка. Ортодоксы всегда полагали, что ТВ и не должна быть завершена. Что Ключевая Фигура объяснит все – за исключением того, каким именно образом ТВ вступит в действие. Что антропокосмология могла бы ответить на этот вопрос, но эту часть уравнения человечество никогда воочию не увидит, – Акили вытянул(а) руки, сложив ладони одну на другую, – Физика и метафизика: мы считали, что они никогда не пересекутся. Прежде они и не пересекались, так что подобная исходная посылка казалась вполне резонной. Как единая Ключевая Фигура,– Сплетя пальцы, он(а) развел(а) руки под углом, – Оказывается, ничего подобного. Возможно, потому, что ТВ, в которой происходит слияние физики и информации, которая смешивает уровни и описывает самое себя, представляет собой не раскручивание клубка, а нечто прямо противоположное. Она стабильнее любой теории. Она подтверждает самое себя. Она затягивает узел.

Вдруг всплыл в памяти мой ночной визит к Аманде Конрой, когда, посмеиваясь, я высказался в том смысле, что разделение власти между Мосалой и антропокосмологами – дело хорошее. А потом Генри Буццо в шутку придумал теорию, которая сама себя доказывает, сама себя защищает от нападок, устраняет конкурентов и никакой критики не допускает.

– Но чья теория объединит физику и информацию? – спросил я, – ТВ Мосалы не пытается «описывать самое себя».

Акили не усматривал(а) в этом ни малейших препятствий.

– Она никогда и не намеревалась. Но либо от нее ускользнул скрытый смысл ее же собственной работы, либо кто-то посторонний, получив данные по сети, возьмет за основу ее чисто физическую ТВ и разовьет применительно к теории информации. Это вопрос нескольких дней. Или часов.

Я сидел, уставившись в пол, охваченный внезапной злостью. Нахлынули воспоминания обо всех виденных сегодня вполне земных ужасах.

– Сидишь тут и городишь какую-то муть! Как ты можешь? А как же технолиберация? Солидарность с пиратами? Борьба против бойкота?

Свои скромные возможности я уже исчерпал, связи мои ничего не дали, но Акили, казалось мне почему-то, может противостоять нашествию в тысячу раз успешнее: сыграть заметную роль в центре сопротивления, организовать какую-нибудь блестящую контратаку.

– А что, по-твоему, мне следует предпринять? – спокойно проговорил(а) он(а). – Я не солдат; как выиграть битву за Безгосударство, не знаю. Очень скоро больных Отчаянием будет больше, чем людей на всем этом острове, – и если анализом эпидемии смешения не займутся антропокосмологи, никто другой этого и подавно не сделает.

Я горько рассмеялся.

– Значит, ты тоже веришь, что это самое понимание всего сведет нас с ума? И правы последователи Культа невежества? Из-за ТВ все мы начнем биться в истерике и орать как оглашенные? А я только уверовал, что ничего такого не случится.

Акили неловко поерзал(а).

– Не знаю, почему люди так тяжело это воспринимают, – Впервые сквозь твердую уверенность в голосе сквозили нотки страха, – Но… смешение до момента «Алеф» наверняка аномально, ущербно; ведь, не будь в нем некоего изъяна, первая же жертва Отчаяния объяснила бы все и стала Ключевой Фигурой. В чем суть изъяна, я не знаю – чего не хватает, почему частичное понимание так травмирует психику, – но как только ТВ будет завершена… – Он(а) не закончил(а) фразу.

Если момент «Алеф» не положит конец Отчаянию, все невзгоды войны в Безгосударстве по сравнению с этим – ничто. Не будет ТВ – впереди у нас всеобщее умопомешательство.

Мы оба погрузились в молчание. В лагере тишина, лишь вдалеке плачет ребенок, да позвякивают кастрюли – в соседних палатках готовят ужин.

– Эндрю? – проронил(а) наконец Акили.

– Да?

– Посмотри на меня.

Я повернулся и впервые с моего прихода в лагерь глянул Акили в лицо. Никогда еще не видел я эти темные глаза такими сверкающими! Умные, взыскующие, полные сострадания глаза. Безыскусная прелесть этого лица пробудила в душе глубокий дивный отклик; трепет узнавания, зародившись в темных глубинах мозга, прокрался по позвоночнику. При одном взгляде все тело заныло, завибрировал каждый мускул, каждое сухожилие. Но это была желанная боль: словно, избитого, меня бросили умирать, и вдруг – невероятно! – я очнулся.

Вот кто для меня Акили. Последняя надежда. Воскрешение.

– Чего ты хочешь? – проговорил(а) он(а).

– Не понимаю, о чем ты.

– Ну перестань. Тут слепой не увидит, – Чуть нахмурившись, он(а) изучающе смотрел(а) мне в лицо – озадаченно, но без упрека, – Была тут моя вина? Намек? Приглашение?

– Нет.

Я готов был сквозь землю провалиться. И все же больше всего на свете, больше жизни хотелось коснуться этого тела.