Читаем Острые полностью

– А сейчас девятнадцать. А два года вы чем занимались?

– Работал в «Почте России». Дубина, блин. – Вадим рассмеялся тихо, незлобно. – Говорил же.

Гранкин вошел в кабинет Сергея Викторовича не здороваясь и прыжком уселся на свой батарейный короб. Достал мятую сигарету, скрюченную так, что табак с головки ссыпался в пачку. Пощелкал зажигалкой, поматерил зажигалку, прикурил. Выдохнул в окно.

– Это не шизофрения.

– Если бы у тебя была шизофрения, я бы первый понял, – ответил Сергей Викторович из бумажного шороха.

– Да не у меня.

– Гер, кури в окно, а?

– Извините. Не у меня, у Борщевикова. Вот не верю.

Сергей Викторович даже шуршать перестал – повернулся вместе со всем вращающимся креслом:

– Ты лампочкой догадался или аргументы есть?

Гранкин слизал с губ сухую горечь. Поправил очки. Протащил взгляд меж влажных кирпичей Свиристелева к небу – почти чистому, электрически-синему, темному.

– Нет там никаких четырех «А»[1], там и одна «А» еле-еле… Может, от армии косит, придуривается?

– И так непризывной. «Вэшка» стоит по астме. У матери спрашивал.

– Да что ж такое-то?!

Сергей Викторович сочувственно посмотрел на лохматую бумажную стопку, прихлопнул ее по макушке и театрально рубанул:

– Поехали пить. Пятница.

И нельзя было, конечно, так часто ездить на пассажирском в машине завотделением. Лидия Павловна могла выйти, и вообще. Сергей Викторович ничего не стеснялся – любимчики и любимчики, потому что толковые и делать что-то хотят, – а Гранкину статус «любимчика» неизменно отдавал чем-то тухлым. Но лучше в пятницу вечером быть и пить в баре и с кем-то, а не дома, в непобежденном одиночестве.

– Ну скажешь тоже, старый он. Вот я – старый, – рассмеялся Сергей Викторович, даже шестое пиво умудряющийся пить в той же позе, что и дневники заполнять. Прямой и весь застегнутый.

– Вы не старый.

Гранкин не врал – чего уж о возрасте врать, не женщина ведь. Он сам не сверял по паспорту, но вряд ли Сергею Викторовичу было больше пятидесяти. Это, может, щедро даже – с его залипшими под глаза морщинами и врезанными в лоб складками бровей верхняя половина лица казалась старше нижней.

– Рассказывай больше! Знаешь, чем я в твоем возрасте занимался?

Сергей Викторович замолк. Обычно такие вопросы риторическими называются – а он как разрешения ждал.

– Уже страшно.

– Ординатором в Свиристелева был, вот чем. Но чуть помоложе – на лече еще, – по-моему, ни одну пару к пятому курсу не посещал. Жил у друга, из общаги поперли. И бухал просто по-черному. А теперь все уже, полбутылки вина и баиньки. И утром с квадратной головой.

– Утром и я с квадратной головой.

– Все уже, спился. А пьем-то почему? Потому что жизнь невыносима, Гер. И врачом быть по-хорошему невыносимо, а мы с тобой мазохисты. Мне в какой-то момент вообще было признаться стыдно, что я на врача учусь. Думал отчислиться даже, но родители бы убили. И знаешь, что я делал?

И снова застыл – одобрения ждал. Будто нужно было переложить на кого-то ответственность за рассказывание таких историй.

– Так?..

– Приходил на всякие домашние вечеринки к друзьям, где много незнакомого народу, и всем представлялся разными именами и разными профессиями: «Слава, паркетоукладчик», «Михаил, владелец похоронного бюро», «Гена, мент». – На «менте» Сергей Викторович рассмеялся юношески высоко, дурашливо.

– И верили?

– Конечно. Я такую чушь нес, но пьяным много ли надо? Самое смешное, когда встречаются два человека, которым ты в разных комнатах разные версии рассказывал.

– Дурдом.

– А то.

К столику протянулась длинная рука, затянутая формой. Пальцы острые. Пустые стаканы сложились один в другой и исчезли. Гранкин быстро заморгал, зажмурился.

– Патологическое фантазирование, – сказал он и тут же запил эту мысль пивом.

– У меня-то? Вполне обычное.

– Не у вас. У Борщевикова. Врать ему нравится. Вернее, он и сам верит. Что у него не жизнь – а кино. И нет шизофрении никакой. Он вообще… нормальный почти.

Сложилось, как стаканы – один в другой. Жизнь невыносима, а прошлое изменчиво и не записано в книжечку. Не линейка, а раскраска – вся биография мозаичной брусчаткой несуществующих событий, как в детстве, когда нет разницы, сколько раз родители поругались, если представляешь себя доктором Хаусом. Тридцать три человека на вечеринке слышат разные версии, потому что настоящая – да ну ее к чертям, такая у всех и своя есть.

– А лечить-то как будем?

– Не вылечим. Но можно антипсихотик плюс нормотимик. Поспокойнее станет.

Сергей Викторович улыбнулся азартно и будто с облегчением, как рассекреченный карточный шулер. Мол – а я все думал, когда догадаешься. Мол – кури дальше, горе луковое, в моем кабинете. И попросил счет.

Через пару недель над Свиристелева посветлело – московский октябрь выдал последний пробник лета, куцый, как ароматизированная страничка из журнала. Борщевиковой солнце забивалось в морщинки, острым циркулем выцарапывало мимические заломы. Летела блестящая пыль.