Читаем Острые полностью

– Смотри, короче… – Вадим потер руки, как муха. – В школе я с девочкой заобщался. Карина вроде. Ты не смотри так, умею я с девочками общаться!

– Я не смотрю.

– Ага, конечно. Умею, меня вообще девочки любят. Вот познакомился я с Кариной. А она, ну, подработка такая была, танцевала как раз, пол-дэнс, вот это вот все. Она меня и отвела. Так-то меня не пустили бы, конечно.

Гранкин щелкнул ручкой. Записал «Карина». Подумал. Записал «пол-дэнс».

– А сколько вам было лет?

– Четырнадцать, что-то такое. Пришли мы, в общем. И я посидел там, посидел-посидел, мне даже выпить предложили, но я не пил тогда принципиально, бросил.

В клубе было дымно и приторно, пурпурно, глянцево. Громыхала музыка, и казалось, что сами кости от бочки вибрируют. Смотреть на девчонок Вадиму было как будто немножко зазорно: они могли посмотреть в ответ, а Вадим, пусть и ходил уже без зубных пластин, был полноватым грушевидным подростком, облепленным мелкими-мелкими прыщиками, которые еще и не выдавить, потому что не созрели. С одноклассницами проще было: они сами такие, к тому же одетые, белый верх, черный низ.

Теперь казалось странным вот так просто подойти к Карине. Вадим аккуратно вложил билет банка приколов за резинку ее трусов сбоку и спросил:

– А ты можешь меня к главным провести?

– А зачем тебе? – Карина откинула спину и посмотрела перевернуто, сплошными блестками маминых теней, крошками туши, комочками помады на покусанных губах. Деревянные от лака кудри упали на Вадимову коленку. – Там такие люди серьезные… Сожрут.

– Надо. Отведи, а?

Карина и без каблуков была выше на полголовы, а в прозрачных копытах совсем терялась головой в тумане. Ее голый бок светился теплом, стыдом, неоном. Из темноты пупка выглядывала сережка, как скользкая голова моллюска из раковины. Вадим почти взял Карину за талию, хотя куда там – переплел руки в узел и нахохлился в вороте свитера.

– Пришли. Дальше сам.

Вадим открыл двери сразу обеими ладонями, оставляя на глянце следы пальцев. Коготь – это Вадим потом уже узнал, что его зовут Коготь, – закашлялся дымом сигары и потушил ее о лацкан лоснящегося бордового пиджака.

– Вадим Вадимович?..

– А как же он ваше имя знал? – спросил Гранкин, поворачиваясь на офисном стуле и смахивая пепел с блокнота. – Если вы тогда не знали, что его Когтем зовут?

Вадим фыркнул, скукожив нос:

– Так Марина ему рассказала. Предупреждала же, кого ведет, чтобы секьюрити не выгнали.

– Марина или Карина?

– Марина, конечно. Я ж говорю, Марина, девица такая, как пирожочек с маком, бати у нее не было, вот она стриглась под пацана и танцевала гоу-гоу. Жопой слушаешь?

И после той встречи поперло – Вадим пожал Когтю огромную красную ладонь, и в кабинете теперь оба они сидели, оба в лоснящихся пиджачищах, оба с сигарами. Уроки Вадим, конечно, прогуливать начал – какие уроки, когда к тебе лично приходят такие же пиджачные дяди с чемоданами долларов, три чемодана Вадиму, два Когтю? Тут не до уроков.

Марина кофе носила. И спрайт, потому что крепче Вадим не пил – бросил. И Вадим за спрайт прихватывал ее ласково за попу, оборачивал вокруг резинки трусов не банк приколов, а настоящие шершавые баксы. Баксы ему нравились – ласково лизали руки, когда Вадим, взрывая ботинками паркет, ругался в забитую в ухо гарнитуру: «Что значит – нет? Что значит – завтра? Завтра твои кишки, мой хороший, увидит все Чикаго!» Все Алтуфьево, в смысле. Это Алтуфьево тогда местные жители начали называть Чикагом.

Какое-то это было марта, какое-то гадкое снежное марта. Коготь носился на четырех лапах как боров, и так же хрюкал от напряжения, пряча баксы под взрытый паркет. Секьюрити выводили из комнат голых девчонок под руки, а клиентов – под зад и через черный ход. Уборщица Клара Матвеевна смахивала пипидастром сигарный пепел и следы всякой «запрещенки». Вадим, небрежно умывшись, выдавив два прыща и носком ботинка загнав под мусорку присохший гондон, вышел из туалета.

– Я разберусь. – Он покрепче натянул шляпу.

Дорога до выхода из клуба – длинная диагональ, где с каждым шагом громыхание двери становилось все отчетливее и все больше напоминало бронхитный кашель. Дверь дрожала, и Вадим легонько хлопнул ее повыше ручки – не ссы, родная.

– Кто там? – спросил Вадим.

– Ваша ма-а-ама пришла, – высоко и смешливо ответили с той стороны.

И Вадим открыл. Ну а что было делать?!

Через щель двери сначала тоненько запищал, потом засвистел, потом загудел ветер. Многосуставные тощие руки оказались сразу везде – полапали стены, оставили полосы на пыльном полу, поправили юбки кое-как одетым девчонкам.

Мент улыбался желтенько, жиденько, гаденько:

– Здравствуй, Вадик! А нам замечаньице пришло на ваше заведеньице.

Когтя посадили: конечно, не убежать от мента такому пузу. А Вадим скрылся – в Москву переехал и лег в психушку. Вот так.

– Подождите… – Гранкин пролистал несколько страниц блокнота. – Вы ведь говорили, что клуб в Питере? А в Чечню вас из Москвы забирали?

– Нашел чему удивляться. Люди иногда города меняют. Я всю среднюю школу в Питере жил.

– Вам было четырнадцать, когда клуб закрыли?

– Уже семнадцать.