Читаем Острые полностью

Она пыталась не есть – выбрасывала мокрые котлеты и разваренные макароны благодарным голубям. Мать заметила. Накормила силой, визгливо матерясь на рыдания. Тогда Слава начала блевать – после сладко-кислого жгучего жара приходила белая девственная пустота. Уходили ляжки и клочья жира на животе, шея наконец становилась изящной, уголок челюсти глядел игриво и соблазнительно, как у девочек с пурпурных глянцевых картинок в тамблере. И тела снова не было – как в детстве, когда Слава была бесполой, когда мужчины были обычными взрослыми.

– Тебя чё, мама не кормит? – Митя сказал это со смешком, а смотрел серьезно, ни единой морщинки у глаз.

– Я ем, – ответила Слава. Мысль о еде ввинтилась в желудок и скрутила его нежные стенки. Есть не хотелось – хотелось не чувствовать голода, но каким-нибудь другим способом, не проталкивая в тело вязкую массу пережеванной органики.

– Смотри давай. Будешь как эти девки из «Пусть говорят».

– Не буду.

– Не будь.

Митя закурил и выдохнул в окно, в сепию осеннего воздуха. Слава прогуливала школу, но Митя обещал матери не говорить.

Гранкин похож чем-то на него был: такие же потемки под глазами, только глаза светлые, голубейшие. Голос с той же участливой, заговорщической интонацией, будто – школу прогуливай, не спалю.

– А сейчас у вас как с питанием?

– Нормально. Не блюю, ремиссия типа. Но вы знаете же, РПП[2] – оно того… Не лечится. Но я по другому вопросу вообще, я сплю херово.

– Так… – Гранкин что-то записал, щелкнул ручкой. – Раскройте скобки, «херово» – это как?

– Ну вот так. Третьи сутки пошли как не сплю.

Внутри билось, вертелось и клокотало. Слава сама себя иногда останавливала: слишком быстро говорила с клиентами даже на своем хромом английском. Все было ярким и острым, быстрым и дробящимся, как фиолетовый след неоновой подсветки. Время не шло – прыгало, в случайном порядке выставляя часы. Даже Гранкин как-то рябил – то ли лампа моргала, то ли вселенная.

– У меня как будто энергии слишком много, вот. Хочется все и сразу поделать, а спать и есть – нет, типа я уже высшее существо, мне это все не надо. И эмоций очень много, у меня вот тут. – Слава стукнула по грудине, проехалась пальцами по холмикам, где к ней крепятся ребра. – Как какой-то шарик. Знаете, в детстве такие, крутится и светится? Но хотя бы много заработала.

– А чем занимаетесь?

– Вебкам. Раздеваюсь в интернете. Дрочу на камеру.

Слава неосознанно приподняла подбородок и прищурилась, наблюдая. Обычно мужчины после такого заявления реагировали хоть как-то: хмурились, пытались сально пошутить, кто постарше совсем не въезжали, мол, это проституция? Мужчины были существами если не примитивными, то явно сделанными на отвали, левой божьей пяткой. Мужская сексуальность – неевклидова геометрия, нейронная цепочка, движимая простыми и прямыми знаками, ни разу с предков-приматов не изменившаяся, все сиськи-письки, анатомия для начинающих.

Сексуальность Славы, которая ей казалась любой женской сексуальностью в принципе, – отрезок весны между черемухой и сиренью, перламутровые отсветы раковины неизвестного моллюска на бабушкиной книжной полке, многозубая улыбка диснеевского Чудовища, Карабас-Барабас с семихвостой плеткой, излом сухожилий между большим и указательным пальцами, игра света в кружевных занавесках.

– Ага. А раньше как засыпали?

Гранкин как из воска вылепился – будто и не мужик был вовсе, так, игрушечный Кен.

– Нормально. Ну как все. Энергии столько не было.

– Я думаю, вам нужно чуть-чуть замедлиться и успокоиться. Давайте я вам выпишу, чтобы спать хорошо…

Гранкин, вообще-то, с женщинами работать ненавидел. Слишком для него были эти аффективные колебания цикла, неизменная демонстративность, истерические реакции, все какое-то очень нестабильное, флюидное, громкое. Потому и работал в мужском, а на консультации девушки приходили не так часто. Женское отделение Свиристелева для Гранкина было сказочным лесом: заходишь – и очки снимай, а то русалки утащат, и держи себя аккуратнее, и смотри, как бы не влюбились. Мужчины были проще.

Слава несла чушь – Сергей Викторович сказал бы «эклер в башке». Сквозь башку Славы распускались пионы и хризантемы. Мысли перелетали с темы на тему, порхая, едва касаясь, заплетаясь в ногах на сочетаниях согласных. И вся она была такая – маленькая, тонкая, на земле как будто одной ногой, в реальности как будто лишь телом.

Гранкин, конечно, не ненавидел женщин – но пугался себя, когда жалеть их отчего-то хотелось больше, хотя и последнее это дело – жалеть. У врача нет пола, религии, национальности – а у Гранкина жгло что-то на месте, где должна находиться человечность и маскулинность. Не сексуальность даже: ему никогда не нравились женщины, похожие на конструкции из арматуры или насекомьи хитиновые панцири. Другое.

Почти месяц Слава соблюдала комплаенс – пила таблетки и совсем не появлялась. Гранкин успел потеряться в мужском отделении – среди психозов со слежкой ФБР, сигналами из космоса и божественными откровениями. Поэтому, когда она написала снова, он еле вспомнил ее имя.

«А можно позвонить?»