Лакнер старался не смотреть на меня. Я давно заметил, что он собирался поговорить со мной, но все как-то не решался, а мне так хотелось бы вызвать его на откровенность.

Я и сам замечал, что солдаты порой хотят мне помочь, но это им почему-то не удается.

Я попытался перевести разговор на Оршоша.

— По-вашему, что с ним будет? — спросил я.

Лакнер не ждал такого вопроса. Он долго смотрел куда-то мимо меня, потом почесал затылок. Я понял, что он старается уйти от прямого ответа.

— Время покажет, что с ним будет, — осторожно ответил наконец Лакнер. — Если это у него в крови, то ему нелегко придется.

— Оршошу очень стыдно за свой поступок, но измениться ему без нашей помощи очень трудно, нам же нужно перестать беспрестанно попрекать его прошлым, — начал я убеждать Лакнера, но он не хотел так легко соглашаться со мной. Когда я замолчал, он немного подумал и сказал:

— Знаете, я с такими людьми поступал бы по примеру моего старшего брата. Я больше всего дорожу своей честью.

И Лакнер рассказал мне историю, которая произошла с его братом.

В тридцатые годы брат Лакнера работал в Будафоке помощником пекаря. Из той пекарни хлеб доставляли не только в булочные, но и в солдатские казармы.

Однажды парень заметил, что в ящике, в котором возят хлеб в одну из казарм, по возвращении оказывается несколько банок консервов. Брат Лакнера сразу, же сообразил, что эти консервы кто-то ворует у солдат. Он пошел в полицию и заявил об этом.

Полиция, узнав о том, что вор тесно связан с хортистскими офицерами, предупредила их о возможном разоблачении. Спустя два дня консервов в ящике уже не было, а брата Лакнера привлекли к ответственности за клевету. При этом ему намекнули, что если он заберет свое заявление назад, то его оставят в покое. Однако парень на это не согласился. Тогда суд приговорил его к восьми месяцам тюремного заключения.

— На месте брата я поступил бы точно так же, — сказал, заканчивая свой рассказ, Лакнер. А я сделал для себя вывод, что Лакнер нелегко прощает тех, кто запятнал свою честь. Однако мне все же удалось добиться от него обещания, что он постарается вести себя с Оршошем так же, как и с другими солдатами.

И ВСЕ ЖЕ СТРЕЛЯТЬ

Холода начались неожиданно. Еще несколько дней назад стояла неплохая погода, какая бывает обычно поздней осенью. Все радовались этому, так как погода очень влияет на результаты стрельб.

Подготовка к стрельбам прошла нормально. Бывали даже дни, когда солдаты тренировались в наводке, сняв шинели.

И вдруг накануне стрельб небо затянули густые тучи и пошел снег, да такой, что к вечеру все вокруг было покрыто толстым белым покрывалом. Правда, к вечеру ветер разогнал тучи и плац залило ярким лунным светом.

— Мало того, что снегу навалило, еще жди бурана, — посмотрев внимательно на небо, сказал старший сержант Чордаш.

— Метеорологи бурана не обещали, — заметил я, пытаясь успокоить этим самого себя.

— Я не радио слушаю, а на небо смотрю, — недовольно проворчал Чордаш. — Оно точнее показывает, чего от него ожидать.

И действительно, ночью начался буран, который к утру стал еще сильнее. Резкие порывы ветра сотрясали окна домов, раскачивали голые ветки деревьев, мели-перемотали снег с места на место.

Когда я вошел в ротную канцелярию, там возле печки стоял лейтенант Секереш.

— Ну и погодку же черт нам послал! — выругался лейтенант.

— Да, ничего не скажешь, — согласился я.

— И все же будем стрелять?

— И все же будем, — ответил твердо я, понимая, что имеет в виду Секереш.

— Я заранее опасаюсь за результаты стрельб, — не отступался от своего лейтенант. — В такую погоду солдаты еще не были на стрельбище. Замерзнут руки, вот и стреляй…

Я не стал спорить с командиром взвода, а приказал ему:

— Стройте роту! И скажите Чордашу, чтобы он захватил с собой аптечку!

На дворе было очень холодно. Под сапогами солдат скрипел снег. Ветер дул с такой силой, что то и депо приходилось растирать лицо руками.

Уходя из казармы, я забыл посмотреть на термометр, но, по-моему, было не менее двадцати градусов мороза. Больше всего приходилось страдать от сильного ветра, который так и жег лицо.

Солдаты втянули головы в плечи, у многих из них ветер высекал из глаз слезы.

Идя сбоку роты, я заметил, что кое-кто из солдат поднял воротники шинелей.

— Опустить воротники! — громко приказал я.

Верль с испуганным видом схватился за воротник, по выражению его лица я понял, что ему очень не хотелось бы получить от меня замечание.

Затем мой взгляд остановился на Юхасе. Музыканта две недели назад приняли в комсомол. Я заметил, что с тех пор он стал еще больше стараться.

Вспомнил я, как при его приеме выступил товарищ Юхаса по отделению и предложил:

— Давайте пока подождем принимать Юхаса: уж больно он у нас слабенький, к тому же обидчив, как барышня. Пока, как мне кажется, он не дорос до нас.

Бела Шурани со своей стороны упрекнул Юхаса в том, что тот несколько раз опаздывал встать в строй.