Читаем Особенный год полностью

— Я собственными глазами видел, что у Оршоша, когда он ложился спать, были чистые сапоги. Он их так надраил, что я еще сказал ему: «Смотри, до дыр протрешь!»

Я знал, что Оршош сказал мне правду. Я нисколько не сомневался в том, что солдаты просто решили мстить ему таким вот образом. Они дождались, пока он ушел, и нарочно испачкали ему сапоги. Они хотят сделать так, чтобы его пребывание в роте стало невыносимым и он сам попросил перевести его в другое место.

В полдень я поговорил с лейтенантом Секерешем. Он предложил мне перевести Оршоша в его взвод, но я не видел в этом никакого смысла. Вся рота размещалась в одном помещении, и такой перевод ничего не менял, так как солдаты целый день находились вместе.

Меня злило упрямство солдат. Тогда я решил поговорить с некоторыми из них. Все они согласились мне помочь, а Верль, отличник из числа старослужащих, даже начал меня утешать:

— Не так уж все это страшно. Пошутят они над ним немного и перестанут: скоро им это надоест.

И лишь один Токоди прямо заявил:

— Я его трогать не буду, но не только разговаривать, но даже смотреть в его сторону не стану. Я с такими никаких дел не имею.

Я поговорил и с Балатони, который откровенно сказал мне, что большинство солдат настроены против Оршоша и не послушаются его самого, если он начнет их уговаривать.

Прошел день. Положение Оршоша стало еще хуже. Утром перед осмотром кто-то насыпал соломы под его койку и выдернул из-под одеяла угол простыни. Командир отделения без стеснения пригрозил Оршошу нарядом вне очереди.

Оршош, не говоря ни слова, подмел под кроватью и поправил одеяло. Он терпеливо сносил все оскорбления и, видя вокруг злые лица, ни с кем не разговаривал. Он стал отовсюду ждать каких-нибудь каверз. Сняв сапоги, он долго не спал, боясь, что их снова испачкают. При построении он последним отходил от своей койки, опасаясь, как бы кто не испортил заправку. Если требовались люди на какую-нибудь работу, он первым вызывался выполнить ее.

Однажды вечером — в тот день я был дежурным по части — я не смог зайти в роту, так как был сильно занят. После отбоя ко мне прибежал запыхавшийся дежурный по роте Шевелла.

— В роте драка, товарищ капитан! — доложил он.

Кровь прилила у меня к голове. Оттолкнув стоявшего на дороге Шевеллу, я побежал в роту. Я был зол, как никогда.

Когда же я увидел орущих посреди спальни солдат, которые размахивали кулаками, я так громко выкрикнул команду «Смирно», что ее услышали в соседних подразделениях и даже зажгли свет в помещениях. Солдаты испуганно шарахнулись от меня и замерли на своих местах. И только Лакнер и Ковач, тяжело дышавшие, со злыми лицами, не тронулись с места.

— На гауптвахту их обоих! — приказал я оказавшемуся рядом со мной Токоди, который тут же пошел оформлять приказ об аресте.

Со злости я сильно распек солдат, а когда немного успокоился, вернулся в комнату дежурного по полку. Всю ночь я думал о случившемся. Возможно, что сейчас, когда прошло уже несколько лет и я накопил опыт, я действовал бы более хладнокровно, но в ту пору я временами срывался.

Утром я вызвал к себе дежурного по роте с докладом о случившемся. И вот что он мне рассказал.

Оказалось, что после обеда ефрейтор Балатони завел разговор с солдатами о том, что так поступать с Оршошем нехорошо. Юхас, Верль, Ковач и еще несколько человек поддержали Балатони, сказав, что обижать Оршоша на самом деле не следует.

Вечером по этому же поводу среди солдат разгорелся спор. Мнения разделились. Непримиримыми противниками оказались Ковач и Лакнер. Дело дошло до того, что Лакнер оскорбил при всех Ковача, заявив, что раз тот защищает Оршоша, то, значит, он и сам такой же. Было это уже после команды «Отбой». Ковач вскочил с кровати и, прежде чем его успели остановить, бросился с кулаками на Лакнера.

Спор и последовавшая за ним потасовка разбили роту на два противоположных лагеря, сторонники которых не успокоились даже тогда, когда в казарме был наведен порядок.

Спустя несколько дней все утихомирились, а Ковач и Лакнер, проведя на гауптвахте несколько дней, вышли оттуда уже друзьями. Отбыв наказание, они вместе пришли ко мне и попросили у меня извинения за скандал.

Лакнер после этого зашел однажды ко мне и извиняющимся тоном сказал:

— Товарищ капитан, вы нам всем столько внимания уделяете, а мы вам еще и неприятности приносим… — Смутившись, он помолчал немного, а затем продолжал: — Отец за такое поведение влепил бы мне пару оплеух, и я надолго запомнил бы их, а вы, товарищ капитан, только рассердились, и все.

— Бить я вас не имею права, да и нет никакого смысла, — сказал я солдату. — К тому же я хочу видеть вокруг себя не рабов, а сознательных людей.

После долгой паузы Лакнер заметил:

— Пальцы у человека все разные, но все нужны ему.

— Как вас понимать? — спросил я.

— Люди тоже разные бывают: один такой, другой этакий. Мы ведь тоже видим, как нелегко управляться с людьми. Иногда мы между собой разговариваем, решаем, что надо бы вам как-то помочь, а потом, сами не знаем почему, только расстраиваем вас чем-нибудь…