Читаем Особенный год полностью

Идти домой он не решился. Бродил бесцельно по улицам, зная, что отец его по головке не погладит. Несколько ночей он провел у знакомой женщины, а когда ему это опротивело, ушел от нее. Он искал себе комнатушку и работу, его мучил голод.

Сначала он устроился подручным каменщика. Но, проработав всего три дня, бросил все и уехал в провинцию. Судьба кидала его с одного места на другое. Дьюла чувствовал себя одиноким и никому не нужным. Впервые ему пришлось жить вдали от родительского дома, где мать всегда баловала его, а теперь он скитался неухоженный и грязный. Будущее виделось ему в самом черном свете. Повестка с призывного пункта не застала его дома. Его слали разыскивать по стране. Нашли и в сопровождении полицейского направили на призывной пункт. Чувство стыда в нем уже притупилось. Он, сжав зубы, сносил все, что уготовила ему судьба.

В первые дни службы мы, командиры, не замечали за ним ничего особенного, разве что он казался немного инертным.

И вот теперь он сидит передо мной с низко опущенной головой. Я смутно догадывался, что творится в его душе. В течение многих месяцев Дьюла Надь постепенно сгибался под тяжестью самообвинения. Но разве можно описать это словами? Как понять, каким путем он дошел до того, что вдруг потерял всякий интерес к жизни?

Выдающиеся педагоги не раз и помногу писали о том, как окружение влияет на человека. На Дьюлу Надя влияло не одно окружение, а когда он начал катиться по наклонной плоскости, то обвинил в этом не самого себя, а других. Разумеется, у нас нет никакого сожаления по отношению к тем, кто толкнул его на плохой путь… Что-то шевельнулось и у меня в груди.

Я подумал о том, что солдат вот уже несколько недель служит у меня в роте, а я не догадался протянуть ему руку помощи. Чего он ждал от нас? Почему он вдруг решил уйти и от нас? Возможно, он чувствовал себя среди нас чужим и ненужным? А быть может, именно здесь, оказавшись в обществе честных людей, он вдруг почувствовал угрызения совести?

Большинство парней, которые сбились с пути, почувствовав поддержку, решительно порывают со старой жизнью. Насколько мне известно, до такой крайности, как Дьюла, доходят, к счастью, лишь единицы. В тот вечер, сидя с Дьюлой в канцелярии, я был готов строго осудить не только тех, кто толкнул парня на скользкий путь, но и тех, кто вовремя не протянул ему руку помощи.

Родители Дьюлы тоже должны были извлечь из этой истории надлежащий урок. Мать Дьюлы рисовала сыну сказочное будущее и всячески старалась лишь ограждать свое дорогое чадо от жизненных невзгод, вместо того чтобы готовить его к жестоким житейским битвам.

Я обвинял и отца Дьюлы, который оттолкнул сына в тот момент, когда тот больше всего нуждался в помощи.

«А что сделал я сам? — размышлял я. — Просидел с ним в канцелярии до рассвета? Попытался ли я вдохнуть в него надежду, убедить его в том, что у него еще есть возможность начать жизнь с начала?»

Я чувствовал, что Дьюла теперь винил в случившемся и самого себя. Он очень переживал, нервы его были напряжены до предела. От меня он в тот момент ждал не наказания, а лекарства, которое исцелит его.

Его нужно было поддержать. Дьюла способен бороться за самого себя. Очистив душу откровенным признанием, он уже стыдился своего падения.

Ребята из отделения, конечно, помогут ему. Поможет и командир взвода лейтенант Секереш, который умеет тактично подойти к людям. И даже вечно ворчащий командир отделения ефрейтор Токоди и тот не откажет в помощи. Только вместе с ними, вместе со всем коллективом нам удастся поставить парня на ноги.

В воскресенье состоялась драматическая встреча Дьюлы с отцом. Я послал ему телеграмму и просил приехать в часть. Отец приехал, и я лично рассказал ему обо всем, что случилось с его сыном.

Старый рабочий сидел, уставившись на карту, висевшую на стене, будто хотел прочесть на ней ответы на все вопросы, которые я ему задал.

— Ума не приложу, от кого он унаследовал такой дурацкий характер? — пробормотал он наконец себе под нос.

Я промолчал. О его сыне, Дьюле Наде, мне было известно только то, что тот мне сам рассказал. Я, конечно, понимал, что по наклонной плоскости он покатился под влиянием не характера, а среды.

Я попытался уговорить отца помириться с сыном и поговорить с ним по душам, как будто ничего не случилось.

Отец молчал, разглаживая узловатыми от тяжелой работы пальцами скатерть на столе.

— Позовите этого типа! — сказал он после долгого молчания.

Дьюла вошел в канцелярию с опущенной головой и остановился на пороге.

При виде сына отец встал и влепил ему две оплеухи. Все произошло так быстро, что я не успел помешать ему. Затем старик повернулся к сыну спиной и, словно оправдываясь передо мной, убежденно сказал:

— Он это заслужил… Он знает за что… Так с ним следовало бы раньше поступить, тогда, быть может, он не дошел бы до такого позора…

Дьюла стоял не шелохнувшись.

Я боялся, что, получив оплеуху, он выбежит из комнаты и бог знает что сделает.