Читаем Ошибки рыб полностью

— Я через три часа уезжаю.

— Куда?

— В Питер.

— Врешь.

Он достал бумажник, показал мне билет.

— Я никогда не вру.

— Я думала, мы погуляем.

— Мне еще надо за портфелем заехать, командировку отметить. В другой раз погуляем. Прощаемся.

— Ты, должно быть, вредный.

— Ох, боюсь, что не я! И так встретились, как по заказу. Тебе не угодишь.

Он смеялся.

Пришлось и мне улыбнуться.

Мои сокурсники тихонечко заулюлюкали, заподвывали, когда я к ним вернулась.

— Как ты похорошела, Лукина, поболтав со своим Грегори из Голливуда! Лови его на улице почаще, бегай за ним регулярно, катайся к нему в столицу, станешь первой красоткой Питера!

— Он сам из Ленинграда.

— Тогда о чем речь? Счастье под боком! Хорошей неустанно! Выскочишь за Нородома Сианука!

— За подпольного миллиардера!

— Или миллионера, ладно уж.

— Нет ли у тебя богатого папика на примете?

— Есть, — отвечала я, старательно уводя весь выводок подальше от Студенникова.

— Он кто?

— Папик? Он Мумификатор. Оплот Мавзолея.

Общий восторг.

— Какой кайф, Лукина! Сам жрец, все холуи жрецы. Холуев-то много?

— Целый институт номерной.

Радио так и надрывалось на Выставке достижений народного хозяйства, только поспевай за романсом от столба к столбу, от одного серебряного матюгальника к другому. Ноги мои промокли, сапоги протекли, солнце село. Я готова была бежать на вокзал, чтобы попасть в один поезд со Студенниковым, но групповой наш отъезд назначен был на завтра, я медлила, сумерки сгущались, загорались фонари, его поезд ушел.

В Москве мне и снилось, что я в Москве. Сновидение-столица манипулировала часами виртуальных суток, наступала ночь сразу после дня, время шло по-свойски. Львенок пика Сталина, снежный барс, встретился мне в невечернем переулке, сказал мимоходом: «Ты на Новодевичье-то зайди ко мне, не забудь». Провал, лакуна, и вот мы со Студенниковым уже на Новодевичьем.

— Разве оно не в Ленинграде?

— Ну конечно же, в Москве!

Белая, белее сахара Каррары скульптура на могиле: альпинист, взявший тайм-аут. Как всякое реалистическое изваяние, стремился он ожить и пошевелиться. И увенчалось, он переместил ледоруб. Мы бежали с кладбища — уж не к поезду ли? или от оживающей, точно в комедии дель арте, статуи? Мы выбежали за ограду, солнце встало, безлюдье. Деревья, пруды подо льдом, мы бежали по снегу в приступе беспричинного неуместного веселья, какое иногда охватывало нас наяву.

Назавтра, находившись по златоглавой, на общежитейской койке уснула я в сумерки, мы продолжали бежать с ним по снежному лугу, смеясь, вставай, пора, опоздаешь, я неслась по перрону, только вскочила в вагон, как поезд тронулся. Все мои попутчики, давно расположившиеся на полукупейных местах своих, посмеивались: ну, ты даешь, Лукина. Небось бегала за героем своего романа, Грегори, как его там.

Навстречу подъезжавшему к Ленинграду поезду нашему уже мчался, лязгая-брякая, по Московскому проспекту трамвай Весны.

Мы подъезжали, железная дорога шла параллельно меридианной трассе, где-то там в утренней мгле маячили дом с мастерской любимого моего, мой дом, Парк Победы, я пыталась увидеть хотя бы цепочку фонарей, но глаза мои натыкались на темные избы, заборы, сугробы полей, ветви садов, бесконечно долгий подъезд, а потом вдруг сразу — Московский вокзал.

Я выходила: из вагона. Кто-то сказал мне в затылок:

— В то же время весной незадолго до гибели приехал из Москвы в Ленинград Евгений Абалаков.

Я обернулась: сзади плелась полусонная старушенция с хозяйственными сумками, с недоумением на меня посмотревшая, плелись два заспанных мужчины, брели три бабы с узлами.

Представить не могу, почему в количестве корреспонденции всегда царило подобие прибоя: волны множества писем, пауза, провал, снова волна посланий, морские приливы и отливы.

Волна заказной корреспонденции с уведомлениями о вручении вынуждала меня общаться с адресатами лично, собирать их подписи.

Получив два автографа Наумова, я пожаловалась, что меня преследует образ погибшего альпиниста, являющийся мне в сновидениях регулярно.

— Значит, надо пойти в церковь, за упокой его души записочку подать.

— Вы шутите?

— Этим не шутят.

— Хорошо, пойду. Пойду прямо сегодня. Считайте, уже пошла. Счастливо! Пишите письма!

— Что у тебя за поговорка? — сварливо спросил Наумов. — Пишите письма. Тушите свет.

— Пойте с нами, — ответствовала я, удаляясь, — шейте сами.

Я не знала, где найти действующую церковь, и, хоть совет Наумова казался мне странным, я ему верила, записку подала, но не скоро.

Большой конверт пришел одному из наумовских соседей, пожилому мрачному, заросшему щетиной человеку в вечной наполеоновской газетной треуголке. Я думала прежде — он профессиональный жилконторский маляр. Зайдя в его берлогу, я поняла: он занят перманентным ремонтом собственных апартаментов.

— Сейчас помою руки, распишусь. Ждите.

Весь его скарб: шкаф, стол, два стула, железная кровать, сундук — задвинут был в угол. Лампочку на шнуре прикрывал крылатый кулек с титром «Правда».