Читаем Ошибки рыб полностью

На следующий день, экипированная старушкиными валенками и оренбургским платком, я уже брякала кольцом калитки в заснеженной деревне, оголтелый лай был мне ответом. Мне обрадовались и тут, хотя подружки поначалу отсутствовали, они уже успели, бросай-курить-вставай-на-лыжи, уйти в неизвестном направлении с не совсем понятной хозяевам целью. Часа через полтора они с визгом восторга обнимали меня. Нашлись лыжи и для меня, мы провели великолепную сельскую неделю все на том же морозище. Вечерне-ночные выходы в зимнюю (на перемычке между сенцами и коридором в сарай-сеновал, коровник, курятник да чуланы) уборную были почти гоголевским приключением, поскольку в сенцах на вбитом в потолок крюке висела туша заколотой свиньи, на которую мы регулярно с воплями ужаса наталкивались в потемках.

Через неделю я предъявила зимние лыжные фотографии. Мама так никогда и не узнала о моей литовской эскападе. Зато брат нашел у меня каталог Музея Чюрлёниса.

— Откуда взяла?

— Сын соседей деревенских подарил, — ответила я, заливаясь румянцем. — Он в Литве в художественном институте учится.

— Что это ты так покраснела, рыжая? Уж не роман ли с ним крутила? Может, даже целовалась? Русь, ты вся — поцелуй на морозе?

— Так то Русь, а мы в Белоруссию ездили.

Мы пили какао, он включил радио, пели «Гори, гори, моя звезда», я вспомнила звезду в окне пустого ночного вагона и опять залилась краскою.

— Пора тебе замуж, — сказал брат, — у тебя комплекс невесты.

Я дала ему подзатыльник, он умчался на службу.

— Как дети себя ведете, — сказал отец.

В один из дней резиновой зимы довелось мне доставить письмо Студенникову. Дважды подходила я к его передней, уходила, возвращалась, я не хотела видеть его, я не могла его увидеть, я не знала, что мне делать. Мне пришлось подняться к его двери, на которой не было почтового ящика, позвонить. Он тотчас открыл мне.

— Для чего было столько раз ходить взад-вперед по двору? — сурово спросил он меня.

— Сколько раз хочу, столько раз и хожу, — отвечала я.

Он был в светлой рубашке, верхняя пуговка расстегнута, как всегда, взгляд мой увяз в легкой тени между его ключиц.

Тут настала моя очередь спрашивать, я спросила, был ли он на конференции в Вильнюсе или в Каунасе.

— Откуда информация? — спросил он, улыбаясь; перед появлением улыбки вздрагивали брови и углы рта.

— От Наумова.

— Под Вильнюсом в доме отдыха проводили. Очень интересно, только холод собачий, мороз крепчал.

— Я в курсе, потому что я, в отличие от конференции, побывала и в Вильнюсе, и в Каунасе. Да здравствует Чюрлёнис!

С этими словами, чтобы не разреветься, я быстренько вымелась на лестницу, хотя уходить не хотелось. Он вышел на площадку, молча смотрел мне вслед.

В конце марша я почувствовала, что голос мой больше не дрожит, и спросила его, почему он так быстро открыл мне дверь.

— Я дожидался, когда ты письмо принесешь, смотрел в окно, посматривал, поглядывал, увидел тебя.

— Откуда вы знали, — мы привычно говорили то на «ты», то на «вы», — что я письмо должна принести?

— А я его сам написал, — сказал он, дверь захлопнул, цепочкой звякнул.

Мне надо было вернуться.

Но я ушла.

И стала зима сворачивать манатки.

Сдуло тучи, поменялся свет, небо взлетело.

В Москве открылась на ВДНХ международная промышленная выставка, всех желающих отпускали на нее с занятий, даже бумагу в студенческое общежитие на Соколе давали, только дорогу оплати — и отправляйся. Со стайкой студентов примчалась в Москву и я. Москва встретила нас подтаивающим снегом, сияющими небесами. На ВДНХ снегу было еще больше, чем в городе, то там, то тут пересекали путь ручьи.

Голодные и счастливые, завалились мы в ресторанчик второго этажа одного из павильонов.

ВДНХ с позолоченными статуями, разномастными стилями республик показалась мне воплощенной (а потому страшноватой, фальшивой, сюрреалистичной) мечтой нищего восточного мальчишки, которому свезло на джинна из бутылки.

В ресторанчике было тепло, тихо, мы мазали горчицей хлеб, мясо казалось вкуснейшим в мире, мы пили дешевое красное сухое вино. Обернувшись на взгляд, увидев за одним из соседних столиков смотрящего на меня Студенникова, я расплескала свой бокал на скатерть.

Мне налили еще, я пошла к его столику с бокалом в руках.

Вслед мне заахали.

— Лукина-то, недотрога наша, наконец кого-то подцепила. И ничего себе мужик, вполне голливудский, прямо Грегори Пек.

— Он Пек или Пег?

— Тот не знаю, этот не пегий, скорее вороной.

Мы болтали, смеялись, вышли на сияющий солнцем проседающий снег. Он был в осеннем пальто, как мой брат, в очень красивых перчатках, шарф в черно-рыже-зеленую мохеровую клетку, меховая каскетка. «Небось жена приодела. Или сам выбирал?»

— Ты похорошела, почтовая голубка, за последние три месяца.

— Ты хочешь сказать: если твоя мегера будет чистить мне рыло почаще, я стану писаная красавица и выскочу за принца Уэльского?

— Она не мегера, — сказал он. — А ты и так как маков цвет.

Мы были в чужом городе, никто не подкарауливал нас тут, ни один дом не держал магнитом. Я думала: мы сейчас уйдем вместе, навсегда, в другую жизнь, все переменится.

Но он сказал: