Читаем Ошибка Клео полностью

Внутренний монолог звучал все тише, пока не превратился в редкие всполохи, похожие на миганье готовой погаснуть лампочки. Пока Клео верила, что все можно начать заново, она хотя бы краешком зацепила существование обычной школьницы. История восхитительных перебранок с Ионашем – как Клео смеет называть Жан-Жака Гольдмана поэтом? – была озарена огнем свечей в Шаббат, когда она сидела за столом с Сержем и Данутой, и слова обретали горизонт, словно пейзажи, и окрашивались поэзией: если не можешь простить, позволь себе забыть.

Мать Клео утверждала, что «порядочных людей» можно отличить по двум признакам: у них ровные зубы, и они никогда не сохраняют чеки из магазинов. Насчет чеков не совсем так: они просто мгновенно теряют к ним интерес. Ионаш без сожаления отправлял подальше все, к чему потерял интерес, – песни, разонравившиеся футболки… Туда же он отправил и ее.

Он ее любил, пока она во всем с ним соглашалась. И бросил ее, как только она соглашаться перестала. Ей едва исполнилось шестнадцать. Лицей с его коридорами и прямоугольником двора превратился в ловушку, пропитанную удушающей вонью: одноклассница кое-что про нее пронюхала. Возможно, случайно. Возможно, что-то знала.

Шлюха, которая сосет у старичья.

С чего она решила, что будет иначе? Что все будет легко и просто? Как будто еженедельных звонков деду с бабкой, посещения заболевшей одноклассницы и вовремя сданных домашних работ окажется достаточно. (Внутренний монолог прерывается смешком.)

Надо было платить больше. Она все еще не рассчиталась за «Галатею».

Без Ионаша повседневность обернулась зияющей пропастью, в которую рухнула Клео. Внутренний монолог гремел, отзываясь в каждом позвонке, и ей никак не удавалось заставить его звучать тише; нет, его не умилостивят никакие подношения.

Прошлое необратимо. Никакое прощение не исправит того, что уже случилось.

Ей было девятнадцать. Кастинг следовал за кастингом: слишком высокая, слишком малорослая, у нее слишком накачанные бедра, слишком маленькая грудь, слишком большая грудь, ей недостает владения классической техникой. Каждый очередной провал ее успокаивал – чем выше плата, тем лучше.

Родители беспокоились и боялись, что она никогда не сможет заработать себе на жизнь. А Клео помнила, что уже получала вознаграждение.

В субботу вечером мать ставила на журнальный столик в гостиной плошки с арахисом и крекерами, целлулоидно-розовую тараму и кусок сыра бри. На экране шли титры «Елисейских Полей»; они рядком сидели на диване, под ягодицами скапливались хлебные крошки, и мать, указывая на одну из танцовщиц, говорила: «Вот эта тоже в труппе Малько, но танцует хуже Клео. Никогда не надо терять надежду». Сердце у Клео сжималось от любви и боли; она закатывала глаза – что за чепуха! – и крепче прижималась к матери, которая ничего не знала, как и отец.

Он комментировал выступления певцов, пихая Клео локтем: гляди, твой любимчик Гольдман, «Я лучше или хуже всех этих людей», и тут же раздавалось шипение матери: ТСС! Звонил телефон, но никто не снимал трубку, мать рассеянно заплетала в косы волосы Клео, которая вновь становилась маленькой девочкой, страстно мечтающей, чтобы ее защитили и оградили от всех бед, и сознающей, что у нее нет никакого плана Б.

План А наконец реализовался в виде многообещающего объявления в холле танцевальной студии:

В пустом и темном зале театра «Могадор» сидели, перешептываясь, трое. Они ткнули в Клео, выделив ее из шеренги других танцовщиц: вот ты, под номером 51. Чуть высоковата, зато есть темперамент. Оставь свое фото.

У нее не было фото. И как, интересно, она собралась работать без фото? Она что, полагает, что, раз увидев, ее уже никто не забудет?

Клео сидела на газоне в сквере возле Восточного вокзала, пока сторож не указал ей на выход. На потрескавшейся серовато-песочной земле валялись колечки от пивных банок и сохли кучки собачьего дерьма.

Вечером она договорилась о встрече с рекомендованным ей фотографом, потом отменила встречу, потом снова ее подтвердила. Перед тем как постучать в дверь фотостудии, она проглотила четвертушку таблетки лексомила, которую стащила из отцовской тумбочки.

Потом из множества снимков на контрольном листе надо было выбрать десять, и она доверилась фотографу. Эта самоуверенная, развратная, гуттаперчевая девица, у которой было чутье, вызывала у нее омерзение. Уродина. Больная.

Клео пригласили на съемки клипа к новому синглу Милен Фармер под названием «Разочарованная». Ее поставили крайней слева, чтобы она не возвышалась над певицей.