Читаем Орленев полностью

по своей воле выбирает свою судьбу. У Шекспира, напротив, с са¬

мого начала вынужденность; Гамлет не создает ситуацию, он

принимает ее как данную. Ему очень не хочется пятнать себя

кровью, и он долго отказывается верить, что мир так плох на са¬

мом деле, ему нужны доказательства, и он терпеливо собирает

улики вовсе не «из трусости или воли слабой». Мысль его, чтобы

стать кровавой, как того требует Шекспир, должна опереться на

знание.

В конспекте у Орленева сказано: «Виттенбергский универси¬

тет основан только в 1502 году. Гамлет в нем учился. Нельзя

играть раньше XVI века»25. Как истый сын своего века, этот

Гамлет преисполнен доверия к знанию и всецело полагается на

него, хотя в записях Орлепева есть ссылка на немецкого фило¬

софа Шлегеля, утверждавшего, что «Гамлет» — это «загадочное

произведение», похожее па те иррациональные уравнения, в ко¬

торых всегда «остается одна часть неизвестного, не допускаю¬

щего никакого решения». Он записывает такие суждения не для

коллекции, они попадают в его тетрадки только тогда, когда он

к ним прислушивается и находит в них полезный смысл. Неда¬

ром мы называем его конспекты рабочими. Как же соединить

всепроникающий дух исследования и тайну, которую нельзя по¬

стигнуть до конца?

Он измучил себя теорией и подготовкой, еще немного, и его

интерес к «Гамлету» остынет. Пока не поздно, из бесконечных

вариантов надо выбрать окончательный и на нем остановиться;

теперь ему нужно не выдумывать, а сосредоточиться, не накап¬

ливать впрок, а играть и только играть! На этой завершающей

стадии выясняется, что самое уязвимое у его Гамлета — это ком¬

позиция: каждая сцена сама по себе хороша, может быть, даже

очень хороша, а все вместе рассыпаются, как четки, если пор¬

вется нитка. Я не случайно вспомнил рассыпавшиеся четки.

Позже Орленев говорил, что в ту пору его преследовал в тяжелых

снах постоянно повторяющийся образ: бусы четок, которые ему

недавно подарили в Баку, разлетаются по полу, он ползает, вы¬

бивается из сил, ищет и едва успеет собрать, как они снова вы¬

скальзывают из рук, и так, в одуряющем тумане, проходит ночь.

Сон был навязчивый, как горьковские валенки, сами по себе

шагающие по необозримой снежной равнине. И, чтобы собрать из

разрозненности своего Гамлета и избавиться от наваждения, он

спешно едет в Петербург к Суворину. Почему к Суворину?

Во-первых, потому, что ценил остроту его ума и вкус и на¬

деялся, что он укажет выход из тупика в этих затянувшихся на

годы шекспировских разработках; во-вторых, потому, что высшие

его актерские удачи были связаны с театром Суворина, может

быть, этот успех повторится еще раз (Орленев был человек суе¬

верный) ; и, в-третьих, потому, что при всем бескорыстии рассчи¬

тывал на заступничество издавна покровительствовавшего ему

редактора «Нового времени». В телеграмме Тальникову из Пе¬

тербурга Орленев сообщает, что ждет печатного отзыва Суворина:

«Дождусь. Утвержду маленьким его письмом моего Гамлета»*, и

тогда, обеспечив себе тыл в столице, повезет Шекспира по Рос¬

сии **.

* «Маленькими письмами» назывались фельетоны, которые Суворин

печатал в «Новом времени».

** В архиве Суворина сохранилось несколько писем Орленева по поводу

«Гамлета». Первое из них относится еще ко времени его американской по¬

ездки (1905—1906 годы). Там есть такие строки: «Вот уже скорогод, как я,

подобно Вам (помните, в Феодосии), не разлучаюсь с книжкой Полевого:

«Гамлет». Должен Вам сказать — это будет моя лебединая песнь, по я

непременно спою. Все, что росло во мне, что теперь кипит и борется, все

Все получилось не так. Суворин был болен и, хотя внима¬

тельно выслушал Орленева и одобрил его замыслы, замечаний

относительно «Гамлета» не сделал. Актер ждал от него открове¬

ний, а услышал приятную похвалу. Как всегда при их встречах,

Суворин пригласил Орленева в свой театр. Павел Николаевич

побывал там, потолкался за кулисами и написал. Тальникову:

«Суворин, Глаголин, молодой Суворин, несмотря на мой само¬

вольный, мятежный уход, всячески зовут опять и просят играть

что хочу, и главное, Гамлета. Но «дух» в этом театре меня от¬

талкивает» 27. Таким образом, петербургская поездка ничуть не

приблизила его к цели. Напротив, к старым нерешенным вопро¬

сам прибавились еще новые. В его конспекте появилась запись:

«К Станиславскому. Гамлет — это Россия (мое предположение).

Некоторые комментаторы пишут: «Гамлет — это Германия»28. Он

хочет проверить эту мысль у Станиславского, но не рискует

к нему обратиться. Кто же поможет ему распутать все узлы