Читаем Орленев полностью

в чем, собственно, и заключалась обидная сторона этого проис¬

шествия.

Чтобы разъяснить его суть, я расскажу об одной забавной

истории. В начале тридцатых годов репортер московского теат¬

рального журнала обратился к Ю. М. Юрьеву с просьбой принять

участие в актерской анкете и среди других вопросов ответить на

такой: какую роль в русском классическом репертуаре он считает

самой трудной и какую — самой легкой? Юрия Михайловича уди¬

вила праздность этой затеи (анкета не была напечатана), но, как

человек обязательный, минуту подумав, он сказал: Арбенин и Те-

ренька. В редакции были обескуражены ответом Юрьева, потому

что никто из ее сотрудников не знал или не помнил, кто такой

Теренька. Не помнил даже профессор С. Н. Дурылин, обладавший

энциклопедическими знаниями, коль скоро речь шла о литера¬

туре и театре. И только случайный свидетель конфуза, старый

мейерхольдовец, работавший над «Лесом», твердо знал, что Те¬

ренька — мальчик у купца Восмибратова и что в его роли всего

две реплики и в каждой реплике по одному слову. И эта куцая

из куцых роль мальчика, караулящего в лесу, чтобы вовремя

предупредить Аксюшу и Петра, если на горизонте появится «тя¬

тенька», и была первой ролью Орленева в Вологде.

Второе происшествие было и того хуже.

. После «Леса» ему назначили роль безымянного чиновника

в «Горе-злосчастье» — пьесе Виктора Крылова, плодовитого дра¬

матурга, начавшего с либерализма в шестидесятых годах и кон¬

чившего черносотенством в девятисотых. По сравнению с Терень-

кой эта роль была более внушительной — разумеется, в масшта¬

бах того вологодского сезона. У мальчика в «Лесе» два слова,

здесь — несколько фраз. Сморчок, фитюлька, «канцелярская жи¬

молость», второй чиновник по рангу, установленному для него ав¬

тором, в общем распорядке пьесы занимает какое-то свое место.

Очень слабый писатель, Крылов был неплохим конструктором,

в знании театральной техники он мог состязаться с умелыми

французами, и все ружья в его драмах стреляли. Перечитывая те¬

перь пьесу, понимаешь, что герой Орленева не простой фигурант,

затерянный в толпе; для той атмосферы суеты и сплетни, с кото¬

рой начиналось действие «Горя-злосчастья», он лицо необходи¬

мое. По мысли Крылова, бюрократия — сословие замкнутое, и

есть прямая связь между первым министром и последним столо¬

начальником («ту же статью ведут»), различие между ними

только такое, как у звезд в небе: «оная большая, оная малая».

Малый из малых, запуганный и загнанный второй чиновник,

когда тому представляется случай, ехидничает и злословит,

и пытается хоть таким способом напомнить, что принадлежит

к избранному сословию и тоже не лыком шит.

Сколько стараний вложил Орленев в реплики второго чинов¬

ника и какие только мотивы для него не придумывал! И все на¬

прасно. На первой же репетиции режиссер сказал, что эта роль

ненужная и он ее вымарывает, потому что Крылов многословен и

бесконечно дробит действие, а от мелькания лиц на сцене и так

неразбериха. Орленев сжался от обиды и, как пишет в своих вос¬

поминаниях, по малолетству заплакал. Его успокоили, и репети¬

ция продолжалась, но уже без него. Мог ли вологодский режиссер

тогда знать, что пройдут годы и мальчик, с которым он так же¬

стоко обошелся, даже того не заметив, в той же пьесе (правда,

в другой роли — не эпизодической, а главной) получит всемир¬

ную известность? В феврале 1906 года газета «Чикаго кроникл»

напишет, что русский гастролер Орленев показал американской

публике, «что значит высокое искусство»; его игра в «Горе-зло¬

счастье» служит доказательством могущества театра, его способ¬

ности превращать воду в огонь, вульгарную бытовую драму в ше¬

девр психологического искусства. Это случится двадцать лет

спустя, а пока Орленев поет и отплясывает в глупейшей оперетке

«Зеленый остров», не понимая, что ждет его впереди.

За весь сезон у него была только одна обратившая на себя

внимание роль, и получил он ее по обстоятельствам чрезвычай¬

ным. Тяжело запил его старший товарищ по труппе, по тогдаш¬

ней терминологии — «второй любовник» (тот же «герой», но раз¬

рядом похуже), и в пьесе «Тридцать лет, или Жизнь игрока»

некому было играть Альберта. Позвали Орленева, и после одной ре¬

петиции выпустили его на сцену. Что произошло дальше — уста¬

новить трудно, так как версия самого Орленева, изложенная в его

мемуарах, вызывает много недоуменных вопросов. Можно даже

предположить, что он играл в какой-то неизвестной нам и далеко

уклоняющейся от оригинала переделке популярной мелодрамы