После этих слов библиотекарша заплакала и заседание худсовета пошло сикось-накось. Никто уже не говорил о библиотеке, все говорили только о Гробмане.

       Я не думаю, что М.Гробман имел что-нибудь против книг вообще или против скромной библиотекарши Р. в частности. Ему скорей всего просто надоело долго сидеть среди людей, не уделявших ему специального внимания. Его выступление на худсовете не отличалось принципиально от его выезда на белой лошади - оно сводилось к расширению путей проникновения слова в сердце публики.

       Много лет назад молодой и еще никому не известный художник И.Кабаков так определил свои творческие задачи: "Мы живем в эпоху инфляции искусства. Сегодня никого нельзя удивить изощренной живописной техникой или необычной цветовой гаммой. Все умеют писать хорошо. Нужно привлечь к себе внимание публики на выставке - и это главное".

       Конечно, не Кабаков выставил в зале музея первый унитаз в виде художественного экспоната - но он успел вскочить на подножку этого поезда в будущее на последнем разъезде между Москвой и Парижем. Дальше его уже понесло на волне.

       Он создал инсталляцию в виде двух натуральных кабинок грязного общественного туалета, и посетители выставки в музее Помпиду заходили в эти кабинки с не меньшим удовольствием, чем в чистые кабинки подлинного туалета музея. Причем о посещении туалета-экспоната они восторженно рассказывали своим друзьям, тогда как посещение подлинного туалета оставалось личной тайной каждого.

       Много лет спустя, услышав мой рассказ о заветных зеленых туалетах в музее Помпиду, известный немецкий славист проф. Вольфганг Казак, неожиданно забыл правила вежливости и заорал пронзительным фальцетом:

- Настоящих лагерных сортиров он не отведал, ваш Кабаков! Посидел бы он на дощатом насесте длиной в триста очков, он бы такие сантименты вокруг сортиров не разводил!

Оказалось, что замечательный русский язык крупнейшего немецкого специалиста по русской литературе, был выучен им в лагере военнопленных, куда он попал в семнадцать лет. Он провел в этом лагере три года, которые оставили несмываемую печать в его душе – и общий сортир в триста очков сверкал там ярким пятном.

- А двери там были? – наивно осведомилась я.

- Двери, - взвыл профессор. – Дверей ей захотелось! Это в музее Помпиду были двери, а не в лагерном сортире!

Но Илья Кабаков, к счастью, не сидел на лагерном насесте и мог позволить себе безнаказные игры вокруг российских сортиров.

       Подметив, что инфляция поразила не только живопись, но и книгопечатание, М.Гробман остроумно выделил свою книгу стихов на фоне других книг - если всмотреться в изящную кружевную вязь, омывающую очертания юной гологрудой (топлесс) Музы на обложке книги, легко увидеть, что вязь эта образована бесконечно повторяющимся словом "хуй". Каждый глянет мимолетно, прочтет, не поверит своим глазам и посмотрит снова - чтобы убедиться. Вот и прекрасно - цель достигнута: повторный взгляд, притом пристальный - это уже внимание!

       Разглядывая изрисованную охульным ажуром обложку охальной гробманской книжки, призывающей покончить с нашей "любимой гниющей эстетикой" и идти вперед, на Багдад, я вдруг поняла главный секрет концептуальных авангардистов.

        Что бы они ни вытворяли - строили ли сортиры в выставочных залах музеев, украшали ли Музу каллиграфическим кружевом матерных слов, развешивали ли по стенам картинных галерей обагренные менструальной кровью тампоны, - все они по сути, подобно герою юношеского стихотворения Е. Евтушенко, с трогательным упорством повторяют одну единственную фразу:

       - Граждане, послушайте меня!

       А гражданам не до них, у граждан простые житейские заботы - квартира, колбаса, колготки, на что им Муза, даже если она «топлесс»?

       Словно желая проиллюстрировать мой диагноз о возвращении авангардизма в лоно синкретического искусства, поэт Андрей Вознесенский как-то прислал мне в подарок свою книгу "Видеомы". Нет, если кто не знает, - это не сборник стихов, это каталог выставки графики автора в музее А. С. Пушкина. В предисловии к книге поэт (во всяком случае, раньше я числила его в поэтах, хотя, может, он уже давно играет ноктюрны на флейте водосточных труб) Генрих Сапгир назвал "Видеомы" вершиной творчества А.Вознесенского: "В своих видеомах Андрей Вознесенский авангарднее самого себя. Он работает на рубеже поэзии и пластического искусства".

       Подумать только - совсем как И.Кабаков и М.Гробман!

Сговорились они, что ли?

ЕФИМ ЛАДЫЖЕНСКИЙ

Самой страшной из выставленных  в Иерусалимском музее картин известного в «той жизни» художника Ефима Ладыженского,  был его  пророческий автопортрет – на нем многократно повторялась мертвая голова художника, только-только вынутого из петли. Он повесился меньше, чем через год, после того, как  выставленные в музее картины сняли со стен. Я чуть было не сказала «вынули из петли».

       Чем же так огорчила его Земля Обетованная?