Читаем Оригиналы полностью

       Зато дядя Пиня и дядя Мося М.Гробмана сохранили свой акцент, свой здравый смысл, свой философский подход к жизни, а главное - свое умение по обстоятельствам то делать из мухи слона, то из слона - муху:

"Я сионист и я горжуся

Незримой вредностью своей -

Уже давно владею Русью

Как франкмасон и как еврей..."

"Если видеть через призму изменения жены,

То не надо сионизму и не надо мне войны.

Я отдам Ливан задаром, Иудею и Голан

Хоть арабам, хоть татарам, хоть гибридам обезьян".

       Однажды дяде Мосе пришла в голову идея перераспределения Нобелевской премии И. Бродского (340 тысяч долл.) - он, конечно, знал лучше всех, кому положено ее получить:

"Я стяну с себя засаленный лапсердак

Надену рубашку галстук черную пару...

И начну быстро пока не прогнали"

       Все-таки он подозревал, что не все согласятся с его выбором! Я же, прочитавши имена новых лауреатов дяди Моси - Хуннадия Айги и Стася Красовицкого, - вспомнила свой почти хрестоматийный диалог с ныне знаменитым X.Айги, которого в те далекие времена прозаически звали Генка Лисин:

Лисин-Айги: Нет, Пастернак не гений всех времен и народов. Гениев всех времен и народов только три: Гете, Рильке и Красовицкий.

Я (озадаченная): А кто это - Красовицкий?

Лисин-Айги (возмущенно): Ты не знаешь Красовицкого? Это величайший поэт всех времен и народов.

Я (наивно): Лучше тебя?

Лисин-Айги (гневно): Почему лучше? Вровень!

Из этого диалога мне открылся еще один признак концептуального авангарда - каждый его участник считается (среди своих) гением всех времен и народов.

       В далеком тихоокеанском городе Сиэтле, куда мой муж был приглашен на лето для научной кооперации, проходила выставка русского авангарда. Американский коллега мужа счел своим долгом почти прямиком из аэропорта втиснуть нас в машину и повезти в музей, чтобы в принудительном порядке познакомить нас с достижениями наших бывших соотечественников. Так американцы понимают гостеприимство - что, пожалуй, легче перенести, чем недавнее гостеприимство израильтян, которые настойчиво требовали петь с ними хором "Подмосковные вечера".

       В музее было прохладно и пустынно - наверно, мы были единственные в тот день в Сиэтле гости российского происхождения. Мы прошли мимо весьма реалистически выполненного графика послеменструальных выделений художницы Н.Ивановой и вошли в инсталляцию И.Кабакова.

       Было очевидно, что художник направил свой творческий поиск в сторону увеличения размера своих произведений: если внутри его картины прошлых лет можно было повесить пальто и шляпу, в современную его постройку могла, не очень теснясь, войти большая группа любопытных в пальто и шляпах. Перед нами, а вернее вокруг нас - поскольку мы вошли внутрь, - была воссоздана кухня коммунальной квартиры. Но, как и в полотнах раннего концептуализма, главный смысл этого произведения оказался глубоко и однозначно литературным. Я употребляю тут слово "произведение", поскольку не знаю, как иначе назвать это странное детище кабаковской фантазии - язык мой не в силах произнести неуклюжий термин "инсталляция", щедро пропахший засорившимся сортиром.

       Впрочем, неповторимый запах засорившегося сортира был вовсе не чужд инсталляции коммунальной кухни, которая по всей длине была затянута густой сетью бельевых веревок, - на веревках висели старательно запрессованные в целлофан засохшие объедки, явно добытые из мусорного ведра. Ко всем покрытым плесенью хлебным коркам, ко всем позеленевшим ломтикам сыра и подгнившим колбасным огрызкам были приколоты листочки, на которых каллиграфическим почерком были увековечены философские сентенции неугомонной тети Песи и благоразумного дяди Моси.

Но, как видно, близкое знакомство с нравами Запада внушило художнику сомнения в доходчивости написанного текста, и потому под потолком кухни он поместил радиомегафон, непрерывно транслирующий насыщенную житейской мудростью дискуссию тех же персонажей. Как видно, следующий шаг авангардизма состоял не только в укрупнении декорации, но также и в расширении путей проникновения слова в сердце публики.

       Через несколько лет я опять встретила Гробмана. Шло заседание худсовета Тель-авивского культурного центра при Сионистском форуме. Мы обсуждали завершение работы по созданию русскоязычной библиотеки. Застенчивая библиотекарша Р. тихим голосом рассказывала, как она в течение года собирала книги, на покупку которых ей не было выдано ни гроша. Она с потаенной гордостью обвела рукой шеренги уставленных книгами полок и робко подняла глаза на членов совета, ожидая одобрения. Не успел никто из нас открыть рот, как к столу докладчика стремительно вылетел М.Гробман.

       - Это позор! - страстно воскликнул он, указывая на книги.

       Все замерли в предчувствии драмы, а библиотекарша ахнула и часто заморгала. Но М.Гробман не заставил нас долго томиться недоумением. Он картинно воздел руки и продекламировал:

       - Стыдно в конце двадцатого века думать, что библиотека - это место, где на полках стоят книги. Ничего подобного, библиотека не имеет никакого отношения к книгам!