Читаем Оправдание Острова полностью

– Простите, я вас уже замучил… – Артемий кладет ладонь на руку Ксении. – Чему учит долголетие?

Поверх его ладони Ксения кладет свою. Три уровня взаимной симпатии.

– Учит тому, что всё повторяется – в том или ином виде. – Она задумывается на минуту. – Учит ждать бед – их так много… В юности этого не понимаешь. А в какой-то момент становится страшно жить.

– И чем дальше, – замечаю, – тем страшнее. Старческое слабоумие – не защита ли это? Не милость ли?

За столом появляется Леклер. Интересуется, о чем мы говорим.

– О жизни? Узкая тема.

Смеется. Ему накладывают салат.

О жизни. В нашей – вызывающе длинной, – поместилось такое количество других жизней, что как-то неудобно и говорить. Мы наблюдали, как они проходят. Каждая из них.

Он. Еще вчера – юный, тонкий, быстрый. Хохотал. Подпрыгнув, срывал на ходу с дерева яблоко. Рассказывал о новой любви. Передразнивал торговку рыбой. А сегодня – пожалуйста: толстый, седой, хотя всё еще крепкий. И всё еще что-то рассказывает. Через день узнаёшь – нет его больше. Молчит.

Она. Причесывалась в фойе перед началом спектакля. Кладя расческу в сумочку, улыбалась кому-то в зеркале. Проходила на свое место сквозь заполненный уже ряд кресел, и все поочередно вставали, и волна духов предшествовала ей. Сев в кресло, движением руки отбрасывала волосы, говорила быстро и взволнованно. Теперь тоже молчит. И многие сотни виденных нами молчат. Жили по-разному, а безмолвствуют одинаково.

Сколько у нас было встреч и прощаний, даров и потерь! Встречая дорогого человека, еще ведь не знаешь, что он – дар, что спутник жизни твоей, но когда прощаешься, то понятно, что великая потеря. Так что потерь, получается, больше.

Помним все лица, что мы успели полюбить, все слова, голоса, жесты. Мы со столькими простились, что прощание стало нашим основным занятием, а они всё уходили и уходили, всякий раз оставляя нас в нашем одиночестве. Дводиночестве, сказал бы я.

Вышедшие тома о пчелах Влас читал с неослабным вниманием. Похвалив писательский труд, Председатель высказал и замечания. Острый глаз пчеловода заметил, что в третьем томе писатель перепутал двух пчел и приписал одной то, что выпало на долю другой.

В шестом томе внешность одной и той же героини в начале и в конце описывалась по-разному. В первом случае говорилось, что пчела была хороша собой, до самых седин у нее были стройные лапки и упругие крылья. Во втором же случае сообщалось, что означенная особь была с детства хромой, неопрятной, а на усиках ее всегда висели остатки цветочной пыльцы. С течением времени она стала всё чаще прикладываться к нектару, обрюзгла и прожигала жизнь с трутнями. Опустившись, больше не летала, но лениво ползала по крышке улья.

В седьмом томе неприятие Власа вызвало упоминание об осиной талии неких обитательниц улья. Такое выражение говорило о слабом различении пишущим пчел и ос. И всё же, несмотря на отдельные промахи, трудом островных писателей Председатель остался доволен.

Чтение этих книг открыло для Власа волшебный мир островной словесности. Случилось неожиданное: из читателя он вдруг превратился в писателя. Позабывший за годы борьбы грамматику, своеручно писать Председатель избегал. При нем всегда находился писец, в точности записывавший произнесенное. Заметив на лице правителя меланхолическое выражение, писец немедленно доставал висевшую у пояса чернильницу, а также перо и бумагу, ибо знал, что сейчас начнется его работа. Не сказать, чтобы речь Председателя текла полноводной рекой: подобно горному ручью, она была скудна и прерывиста. В ней слышалось громыхание камней и гул порогов:

Отец говорил:

Пчела наш предок. А была в почете еще у египтян.

Говорил:

Когда люди умирали, изо рта вылетала пчела. Душа, значит, вылетала. Душа, понимаете?

А фараон назывался повелителем пчел. Я бы тоже так назывался, красиво, да?

А жалят больно. Я же в одной рубашке ходил, и тоже босиком. И вот однажды они меня чуть не закусали до смерти, да отец подоспел.

Кричу ему:

Могли ведь до смерти закусать!

А он:

Были бы правы. Ты, говорит, пчелу не чувствуешь.

В лето сорок пятое Великой Островной Революции Влас принял новый титул: Повелитель Пчел. Это именование возвышало островитян, ибо все на Острове от мала до велика знали, что означает образ пчелы. Но смысл нового титула был не только образным: к этому времени значительная часть населения Острова уже занималась пчеловодством.

Мед, воск, прополис, а также цветочная пыльца, маточное молочко, пчелиный яд, трутневый расплод, перга, подмор и забрус вывозились на Большую землю в огромных количествах и превратились в важную статью государственного дохода. Статья эта, однако, без остатка тратилась на приобретение всех прочих товаров, поскольку почти ничего иного на Острове не производилось.

В то же лето дочь Повелителя Пчел Мелисса убежала из дому, оставив записку, чтобы ее не искали. Вопреки воле дочери своей, Влас распорядился девицу разыскать. В течение двух месяцев островное войско прочесывало Лес, потому как Повелителю казалось, что беглянка могла укрыться именно там.