Читаем Оправдание Острова полностью

По смерти Председателя Маркела Островом стал править Председатель Влас. Сей был сыном пасечника и имел два класса церковно-приходской школы. Став телохранителем Маркела, возвысился, но не возгордился. Вообще говоря, несмотря на грозную свою службу, человеком злым он не был. И подлым не был. Разглядев во Власе эти черты, Председатель Маркел приблизил его к себе и доверял только ему. И не вина Власа в том, что в ответственную минуту он вращал голову Председателя не в ту сторону.

Жители Острова, зная Власа как начальника охраны, ожидали, что по его вступлении в должность судьбу Маркела разделят многие. Влас же, наученный горьким опытом, был теперь осторожен и головы сворачивал лишь в случаях крайней нужды. Более того, он несколько улучшил условия проживания перемещенных в Лагерь лиц и даже увеличил им довольствие.

В лето двадцать восьмое Великой Островной Революции жена Власа Глафира родила ему дочь. В воспоминание о детстве, проведенном Председателем на пасеке, девицу нарекли Мелиссой. Дитя оказалось необычайно бодрым, много ело, много кричало и выбрасывало из люльки игрушки. Глафира и Влас умилялись дитяти, чей первый зуб был отмечен государственным салютом в один залп. Последующие зубы отмечались, соответственно, двумя, тремя и более залпами.

Количество залпов естественным образом возрастало, и это знаменовало возрастание трудностей кормилиц, которых ребенок кусал за грудь. Число зубов, а с ним и залпов, увеличивалось с невиданной скоростью. Когда же число залпов дошло до тридцати шести, граждане Острова не скрывали своего удивления. Но белозубая улыбка Мелиссы была столь обворожительна, что незначительный переизбыток зубов у ребенка никого не беспокоил.

В лето тридцать пятое Революции Председатель Острова, в отличие от своих предшественников, обратился к вопросам культуры. На встрече с писателями он расспрашивал, как в современной словесности отражена тема пчел. Услышав, что пчёлы до сих пор обойдены вниманием писателей, Влас огорчился и вкратце рассказал собравшимся о трудолюбии пчел, их отношении к женщине и матери, а также об обкуривании ульев.

По окончании рассказа зал пришел в невероятное возбуждение. Особое впечатление произвело на всех заключительное Власово высказывание: пчела всем нам учитель. Эти четыре простых, вроде бы, слова исчерпывающе определили роль пчелы в становлении всякого пишущего. Воодушевленные выступлением Председателя, присутствующие заверили его, что дореволюционное отношение к пчеле отныне коренным образом изменится.

В лето тридцать седьмое Великой Островной Революции в Университете был открыт факультет пчеловодства. В том же году вышел первый том семейной хроники Улей. Издание предполагалось многотомным, поскольку по первоначальному замыслу в нем должны были предстать литературные портреты всех пчел улья. Посвященные отдельным особям тома надлежало распределить между писателями Острова. Когда же выяснилось, что улей населяет в среднем 60–80 тысяч полосатых тружениц, было решено сосредоточиться на самых интересных судьбах.

Парфений

Съемки должны были начаться еще позавчера, но уже третий день льет дождь. Мы сидим на вилле без прогулок. Иногда выходим на крытую веранду и слушаем, как дождь барабанит по тенту. Время от времени появляется один из работников виллы и т-образным приспособлением поднимает провисший под тяжестью воды навес. Легким водопадом вода обрушивается в каменный желоб.

Нет в этом ничего особенного, но даже такую картинку жаль было бы потерять навсегда. Сколько еще нам будет дано слушать дождь? Наблюдать водовороты в желобе. За свою безразмерную жизнь мы видели всё столько раз, что оплакивать прощание с этим как-то даже неловко. Странно устроен человек: чем больше он получает, тем большего ему хочется.

Вчера за ужином еще раз встречались с Артемием. Пользуясь отсутствием Леклера, долго беседовали. Артемий спросил меня, в чем, на мой взгляд, главное различие между средневековыми людьми и нынешними.

Мой взгляд. Он всё более затуманивается, и тут уж ничего не поделаешь.

– Может быть, в ощущении времени, – отвечаю. – Там оно замедленное, как в подводной съемке. Мерцающее: то время, то вечность.

– А как вы ощущаете время сейчас – как тогдашнее или как нынешнее?

– Сейчас? Как тогдашнее. Из которого выкачали всю вечность.

Дождь за окном усиливается, и стекло становится матовым.

– Значит, вы чувствуете себя здесь чужим?

– Да нет… – отвечаю. – Пожалуй, нет.

Я бы чувствовал себя чужим, если бы, скажем, перепрыгнул из того времени в это. Если бы у меня, как у хроники, отобрали сто пятьдесят лет. Но ведь все годы – вплоть до нынешнего – я прожил, что называется, без перерыва.

Понимаю, отчего хронисты так боялись, что часть времени затеряется, отчего так ценили непрерывность. Считали каждое царствование, чтобы на пройденном пути не образовалось ни одной пропасти – даже трещины чтобы не было. Иначе нет единства истории, и одна часть твоя там, а другая – здесь. В основном, конечно, там.