Читаем Опасный метод полностью

Гросс. Эта проблема терзает людские умы, даже в его возрасте.

Юнг. Быть может, вы правы.

Гросс. Я считаю, это мерило извращенной природы человечества: вокруг одного из немногих занятий, способных дать стопроцентное наслаждение, почему-то раздуваются истерики и запреты. Наша биография — это в первую очередь биография нашей сексуальности, вы согласны? Все, что мой папаша называет распущенностью, — это подлинно здоровое состояние для невротика. Кто подавляет свои желания, тот неизбежно ограничивает реализацию своего психического потенциала.

Юнг слушает его увлеченно, однако с некоторым подозрением.

Юнг. Но ведь тот, кто не подавляет своих желаний, выпускает на волю опасные и разрушительные силы.

Гросс. Вот за что я люблю Ницше, невзирая на его пошлые усики: он твердо верит, что существо высшего порядка, то есть индивидуум, стоит выше любых законов и условностей. Наша с вами работа — научить пациентов быть свободными.

Юнг. Говорят, одна из ваших пациенток покончила с собой — и не без вашей помощи.

Гросс как ни в чем не бывало выдерживает его взгляд.

Гросс. У нее была выраженная склонность к суициду. Я только подсказал ей, как не испортить всю обедню. Потом спросил, не хочет ли она, вместо того чтобы уйти на тот свет, стать моей возлюбленной. А она ответила: «Одно другому не мешает». Так что она выбрала все и сразу.

Юнг. Мы не должны желать такой участи для своих пациентов.

Гросс. Свобода есть свобода.

(Он выпрямляется и внезапно становится серьезным.)

Жизнь — такая штука: кто не в меру щепетилен, тот подвергает риску свою психику. Поэтому я так считаю: увидел оазис — поспеши напиться вдоволь.

(Кажется, он хотел продолжить, но у него из одной ноздри ручьем хлынула темная кровь. Он пытается ее остановить, потом недоуменно смотрит на перепачканные кровью кончики пальцев. Юнг, оправившись от первого шока, протягивает Гроссу белоснежный носовой платок, которым тот прежде всего вытирает стол, хотя кровь не унимается. В конце концов он отвечает на немой вопрос Юнга.)

От опиума я отказался, но вы не можете требовать, чтобы я одновременно завязал и с кокаином.

Юнг. Вы же видите, что с вами происходит, — срочно надо бросать.

Только теперь Гросс поднимает на него глаза, утирает кровь и с вызовом смотрит на Юнга.

Гросс. Черт подери, а вторая ноздря на что?

Скромная мансарда Сабины в доме номер семь по Шенлейнштрассе: скошенный потолок, узкая кровать. Тишина, которую нарушают только приглушенные звуки большого города: какие-то голоса, лязг трамвайных колес. Юнг стучится в дверь.

Сабина. Кто там?

Юнг. Свои.

Она открывает. На пороге стоит Юнг. Они целуются. Она поднимает к нему лицо.

Сабина. Входи.

Он делает шаг вперед. Она притворяет и запирает за ним дверь. Уменьшает свет. Всматривается в Юнга, потом бросается к нему через всю комнату и начинает срывать с него одежду.

Юнг. Я не…

Сабина. Молчи. Не надо ничего говорить.

Обвивает его руками; долгий поцелуй. Потом она отстраняется и, пока он продолжает раздеваться, тоже сбрасывает одежду.

Квартира Юнга, время позднее. Юнг, в халате, идет через комнату, неся стакан воды для Фрейда, который покуривает сигару, одетый, как всегда, достаточно официально. На протяжении всей сцены Сабина остается в пределах видимости у себя в мансарде.

Юнг. Похоже, он соблазнил медсестру, они перемахнули через стену, добрались до города, а потом я получил от него счет за гостиницу.

Фрейд. И поминай как звали.

Юнг. Совершенно верно — сбежал за границу.